Читаем без скачивания Под флагом России - Никита Кузнецов

Корсунцева доставили в селение Сиська только на восьмой день, так как пять дней пришлось простоять на одном месте, по случаю поднявшейся сильной пурги. Из Сиськи страдальца отправили в Корсаковский пост, лежащий на берегу залива Анива. Это было крайне необходимо, потому что у Корсунцева начали отгнивать отмороженные пальцы ног и представлялась неотложная надобность их ампутировать. Операцию эту благополучно выполнил местный врач и тем окончательно спас жизнь крушенцу, столько испытавшему, так много вытерпевшему всевозможных страданий и лишений...

Из Корсаковского поста Корсунцев в скором времени был отправлен во Владивосток и затем уволен, с пенсией, в отставку, как не способный к дальнейшей службе... Пенсия дала ему возможность жить на родине без особенной нужды...

XI

Между тем шхуна «Крейсерок», возвратившись в залив Терпения уже поздно вечером, не могла стать там на якорь вследствие сильного волнения и была вынуждена держаться под парусами целую ночь. На другой день ветер стих, но в то же время все окружающее скрылось в таком непроницаемом тумане, что командир начал опасаться, как бы не выскочить в такую погоду на какой-нибудь неизвестный подводный камень, которыми усеяно все сахалинское прибрежье, и в особенности почти не исследованный залив Терпения. Этот день был особенно мучительный для Алексея Павловича. Он горел жгучим желанием выяснить участь товарищей, страстно стремился оказать несчастными крушенцам, если кто-либо жив, самоотверженную помощь; но в то же время не мог, в силу обстоятельств, шевельнуть в пользу их даже пальцем. «Крейсерок», застигнутый густым туманом в неизвестном пункте залива, должен был подвигаться вперед с большой осторожностью, постоянно бросая лот и идя под самыми малыми парусами. Он приближался гадательно к мысу Терпения, имея впереди себя спущенные на воду шлюпки, с которых делали, в свою очередь, тщательный и внимательный промер. Шлюпки шли всего в нескольких саженях, но тем не менее они были невидимы среди тумана. В виду этого приходилось идти вперед особенно осторожно, все время переговариваясь, чтобы не разлучиться, условленными звуковыми сигналами: на «Крейсерке» усиленно били рынду (звонили в колокол), а на шлюпках трубили в рожки. При таких предосторожностях «Крейсерок» подвинулся за целый день на самое короткое расстояние. С наступлением темноты пришлось лечь в дрейф и ждать на месте рассвета. Длинная, осенняя ночь тянулась необыкновенно долго и мучительно для всех. Никто из экипажа шхуны не смыкал глаз. Никто не в состоянии был уснуть при одной мысли, что, может быть, тут же, почти рядом, несчастные товарищи теряют в борьбе за свою угасающую жизнь последние силы и последнюю энергию. И нельзя им помочь! Нет физической возможности вырвать их из цепких когтей неумолимой смерти! Какая ужасная нравственная мука!. Алексей Павлович, вообще нервный и впечатлительный, особенно страдал и мучился. Он не сходил с палубы, не ел, не пил: всматривался в непроглядную тьму туманной ночи, чутко прислушивался, надеясь уловить в ночном воздухе чей-нибудь крик, зов или стон. Иногда ему казалось, что кто-то кричит; он начинал прислушиваться, но крик не повторялся в течение долгого времени. То ему чудилось, что кто-то стонет у самой шхуны; он стремительно бросался к борту, свешивался через него чуть ли не к самой поверхности воды, приглядывался, прислушивался, но, кроме ровного плеска воды, ничего не слышал. В такой страшной тревоге Алексей Павлович провел всю ночь. К утру его нельзя было узнать: так он сразу осунулся, постарел и побледнел. Глубоко ввалившиеся глаза блестели лихорадочным огнем. Между насупленными бровями появилось несколько резких морщин — результат тяжкого ночного раздумья о злосчастной участи товарищей...

Рассвет не принес ничего отрадного. Туман не рассеялся, и в то же время погода стихла до безусловного штиля. Море почти успокоилось. Шхуна беспомощно колыхалась на отлогой зыби, маслянистая поверхность которой напоминала громадные, изящно изогнутые зеркала без малейшего пятнышка или морщинки. Поставленные паруса бессильно хлопали при каждом размахе шхуны, недвижно стоявшей среди безграничных пластов непроницаемого тумана. Алексей Павлович несколько раз пытался отыскать берег на шлюпке, но эти попытки оказывались безрезультатными, хотя он удалялся от «Крейсерка» на такое расстояние, что едва слышал звуки сигнального колокола. Выйти же из сферы этих звуков было опасно, потому что шлюпка могла при этом бесследно затеряться в море и погибнуть...

Наступила вторая ночь, столь же мучительная и бессонная, но зато принесшая с собой кое-какую надежду на улучшение погоды. Штиль сменился слабым ветерком, подувшим от северо-востока. Туман начал постепенно расходиться, но в то же время температура воздуха упала ниже нуля на два градуса. Предвиделся мороз, столь обыкновенный в октябре месяце в южной части Охотского моря. Мало того, надо было ожидать снежной непогоды; но как скоро она наступит — трудно было отгадать. Во всяком случае «Крейсерку» нельзя было мешкать в негостеприимных водах, угрожающих осенью смертельной опасностью. Алексей Павлович вполне сознавал это, но в то же время желал убедиться, что помощь его действительно не нужна потерпевшим крушение, как продолжал утверждать Гарри. Алексей Павлович несколько раз призывал к себе хитрого боцмана погибшей шхуны «Роза», расспрашивал его о мельчайших подробностях крушения, стараясь выяснить все обстоятельства гибели Андрея Павловича и команды. Гарри при всех расспросах стоял на одном:

— Я с товарищами, сэр, сел на один вельбот, а русский экипаж «Розы» на другой... Мы с большим трудом, сэр, выгребли из бурунов, а другой вельбот перевернуло, и все погибли... На наших глазах, сэр, погибли...

И боцман, утверждая последнее, вновь приводил в свидетели катастрофы всех своих товарищей, которые упорно продолжали поддакивать Гарри. Таким образом, Алексей Павлович не мог разузнать больше того, что уже знал в первый момент принятия американцев на «Крейсерок». Мало того, боцман погибшей «Розы» успел спутать его относительно пункта, где разбилась шхуна. Гарри довольно ловко рассказал все обстоятельства злосчастного крушения по восточную сторону мыса Терпения, а не по западную, где в действительности катастрофа случилась. К этому наглому обману вынуждали хищника весьма тонкие соображения. Гарри опасался, как бы не были найдены трупы матросов со следами зверской расправы американцев.

Подобное обстоятельство могло, конечно, послужить разгадкой подозрительного для Алексея Павловича спасения всех промышленников и гибели всех русских, разгадкой, весьма опасной прежде всего для Гарри, как коновода всего гнусного дела...

Таким образом, основываясь на ложном показании всех сговорившихся хищников, Алексей Павлович, как только туман рассеялся к утру следующего дня, направил «Крейсерок» к фиктивному пункту крушения «Розы». Шхуна подошла к указанному Гарри месту возможно ближе и стала на якорь. Алексей Павлович, сев на вельбот, отправился на розыски лично. Самый тщательный осмотр побережья на расстоянии нескольких верст не дал никаких результатов. Ничего не было найдено. Явилось предположение, и притом очень возможное, что трупы погибших, а также обломки шхуны «Розы» унесены течением в открытое море.

С сокрушенным сердцем и разбитыми надеждами возвратился Алексей Павлович на «Крейсерок». Это было уже поздно вечером, перед самым заходом солнца. Не медля ни минуты, он отдал приказание сниматься с якоря для следования во Владивосток. Он торопился теперь уйти от мрачного мыса Терпения, возле которого нашли преждевременную могилу столько самоотверженных людей.

«Крейсерок» снялся с якоря в момент солнечного заката и, поставив все паруса, быстро понесся с попутным ветром к Лаперузову проливу. Ночь прошла спокойно, но с рассветом северо-восточный ветер значительно засвежел, при падении температуры воздуха на пять градусов ниже нуля. Небо заволокло белесоватыми тучами. Весь горизонт покрылся какой-то желтовато-серой мглой. Море взволновалось. Волны вздымались подобно громадным горам и играли шхуной как мячиком. Шхуна, то подбрасываемая к небесам, то стремительно падающая в зияющие водяные пропасти, содрогалась во всех своих сочленениях, стонала и скрипела. Свинцовые тучи зловеще скучивались по всему небосклону и вдруг, словно прорвавшись, затмили воздух и море необъятными массами сухого снега... Поднялась страшная метель в открытом море. Ветер достиг степени шторма и со стоном понесся по морю, срывая с водяных громад их пенистые вершины. В воздухе загудело, засвистело и заревело. Море, казалось, мгновенно ожило и яростно затрепетало в какой-то ужасающей агонии. Могучий вихрь нес перед собой тучи снега и со сгоном разметывал их по всему необъятному простору моря. Казалось, легионы злых демонов безумно закружились во мраке и с дикими завываниями терзали друг друга в жестокой междоусобной борьбе. Все окружающее затмилось непроницаемой, непроглядной мглой. Небо почернело и опустилось низко-низко, словно собираясь придавить своей громадой разбушевавшееся море. Ветер, точно стесненный в своих яростных порывах, налетал с бешеным ревом, взрывая и вспенивая морскую поверхность. То вопли отчаяния, то угроза, то ропот слышались в его диких завываньях.