Читаем без скачивания Светская львица за одну ночь - Брайди Кларк

Его лицо раскраснелось от холодного ветра, и Дотти, как всегда, изумилась — до чего же он похож на ее покойного мужа. Та же густая шапка темных волос на голове, тот же высокий рост, атлетическое сложение, тот же живой взгляд серо-голубых глаз. Но на этих внешних чертах сходство заканчивается. Как ни любила Дотти своего сына, она не лгала Корнелии, говоря, что ее бесконечно огорчают недостатки Уайета. Ее сын уже много лет как плывет по воле волн, разменивает незаурядный талант в погоне за удовольствиями, без конца меняет женщин. Она не могла думать об этом без мучительной боли и поэтому заставляла себя не думать. Она вынуждена была признать, что ее сын, ее умный, красивый, столь щедро одаренный единственный сын — в сущности пустоцвет. Может быть, она оказалась плохой матерью. Как бы там ни было, сейчас уже ничего не исправить. Ему скоро стукнет сорок, и он слишком закоснел в своих привычках.

— Нашел-таки меня, — вздохнула Дотти. — Ты сегодня рано. Виски?

— Да, чуть позже. Я хочу с тобой поговорить.

— Очень рада, — сказала Дотти. — Кто бы мог подумать — после того как ты не приехал на Рождество.

Она очень расстроилась, что он не прилетел к ней во Флориду, хоть и предлагала прислать за ним частный самолет. Уайет был единственный, кто остался у нее из родных, не считая сестры Лидии, унылой особы с длинным острым носом, которая посвятила свою жизнь разведению английских спрингер-спаниелей и никогда никуда не ездила.

— Хорошо, что ты пришел. Может быть, я сумею убедить тебя вести себя нынче вечером прилично. Не хочу никаких конфузов.

— С чего ты взяла, что я устрою конфуз?

— Потому что знаю тебя уже тридцать семь лет. Ты ведешь себя чудовищно, и сам это отлично знаешь, а такое поведение бросает тень на женщину, которая тебя воспитала.

— Ну нет, нельзя винить во всем одну только Маргарет.

Дотти подняла глаза к небу.

Он сел на кушетку и положил ноги в ботинках ручной работы “Джон Лобб” на кофейный столик.

— У меня новость. Грандиозная новость. Издательство Гарвардского университета хочет опубликовать мою первую книгу. Альфред Киплинг будет сам ее редактировать. Я только что подписал договор.

Дотти ахнула.

— Уайет, дорогой, да это просто замечательно!

Неужели это правда? Дотти надеялась, что на этот раз все серьезно, что Уайет нашел в себе достаточно воли. Ради такого можно простить отсутствие на рождественском ужине.

— А о чем ты будешь писать, расскажи.

— Я ставлю антропологический эксперимент, его цель — изучить роль воспитания и природных факторов в формировании социального статуса. Я прослеживаю рождение новой американской альфа-особи. Это занимает все мои мысли. Если эксперимент удастся, книга произведет эффект взорвавшейся бомбы.

— Ты опять изучаешь шимпанзе? Обезьян?

— Нет, людей. Ты ведь знаешь, меня давно волнует вопрос, насколько сильно наше поведение похоже на поведение наших ближайших родственников-приматов. Словом, ты через несколько минут ее увидишь, — сказал Уайет. — Она придет с Трипом и Элоизой.

— Она?! — интерес Дотти сменился тревогой. — Она придет ко мне на ужин? Нужно сейчас же сказать Грасиэле.

— Я ей скажу. Думаю, Люси тебе понравится. Она не из тех, кто родился с серебряной ложкой во рту, но быстро осваивает науку, какой серебряной вилкой что надо есть — и в прямом, и в переносном смысле. У нее есть… она девушка целеустремленная.

“Целеустремленная девушка” в устах ее сына означало, что ужин Дотти может быть самым непредсказуемым образом испорчен.

— Как это на тебя похоже, Уайет. Скажи мне по крайней мере, что она выросла не среди волков.

— Нет-нет, ее вырастила мать-одиночка, простая женщина, в Миннесоте. Пожалуйста, не волнуйся. Я уже почти месяц дрессирую девушку, и она делает успехи. Но с уверенностью судить о том, насколько хорошо она освоилась с новой ролью, можно будет лишь после того, как она начнет вращаться в обществе.

Дотти почувствовала, что у нее приближается приступ головной боли.

— Я совершенно не понимаю, что ты такое говоришь, но поверь, ты выбрал самое неудачное время. Социальный эксперимент в моем доме, за ужином — у меня просто нет слов! Во-первых, куда я ее посажу?

— Рядом со мной, — предложил Уайет. — Я смогу за ней приглядывать. Не позволю ей пить из чаши для ополаскивания пальцев и облизывать тарелку.

Дотти быстро перетасовала в уме сидящих за столом гостей. Ее редкий талант их рассаживать граничил с гениальностью.

— Ладно, так и сделаем. А как ее зовут? — спросила она.

— Люси Эллис. Ничего страшного не случится, обещаю. Я научил ее вести себя в обществе…

— Как человек, совершенно не умеющий вести себя в обществе, может научить кого-то хорошим манерам? Не ты ли недавно сказал моей приятельнице Миллисент, что она похожа на ее любимого французского мопса?

Уайет рассмеялся.

— Признаю, я не был образцом любезности, но наблюдения дают основание утверждать, что после долгого совместного проживания хозяева и их домашние любимцы…

В дверях появилась служанка в синем форменном платье.

— Миссис Хейз, гости пришли.

— Спасибо, Грасиэла. Попросите, пожалуйста, Пэм написать гостевую карточку для Люси Эллис. Она будет сидеть справа от Уайета. А Мими Резерфорд-Шоу между Банкрофтом Стивенсом и Роджером Розенталем. Слава богу, у нас за столом оказался свободный кавалер.

Уайет поднялся вслед за матерью.

— Люси пока о книге ничего не знает. И очень важно, чтобы никто не узнал, кто она такая на самом деле. От этого зависит моя карьера.

— Конечно, я никому не расскажу о твоем странном эксперименте. Бедная девушка. Считаешь, меня надо просить, чтобы я не ставила свою гостью в неловкое положение?

— Я очень благодарен тебе за поддержку, мама.

— Почему ты решил, мой дорогой, что я тебя поддерживаю? — Дотти тяжело вздохнула. Она никогда не могла сказать сыну “нет”, и это многое объясняло.

— Марта, приветствую! — Уайет окунулся в витающее вокруг унылой вдовы облако духов “Амариж” и поцеловал ее в щеку. При виде его на лице Марты Фейрчайлд отразилось удивление — он редко появлялся на приемах, которые устраивала его мать, — но оно тут же сменилось привычным выражением кислого безразличия. За спиной стояли ее дети, Макс и Фернанда, которые произвели на Уайета впечатление скорее подростков-переростков, а не взрослых людей. Макс являл собой идеальное доказательство в подтверждение теории, что голубокровный инбридинг в течение многих поколений лишает эту самую голубую кровь кислорода. А вид темноволосой, с бегающим взглядом Фернанды мгновенно заставил Уайета насторожиться. Фернанда, он знал, находится в рабском подчинении у Корнелии, богатой, дерзкой, гламурной красавицы, а Фернанда обо всем этом только мечтает. Надо ему вести себя очень осмотрительно, ведь она опишет Корнелии прием в мельчайших подробностях, включая новость — рядом с Уайетом сидела высокая, яркая, никому не известная девушка. Уайет не хотел, чтобы после сегодняшнего приема о Люси заговорили. Пусть лучше ее дебют пройдет тихо — так новая яхта сначала проходит испытания в гавани и только потом выходит в открытое море.

— Значит, ты вернулся из… я забыла, где ты был на этот раз? — спросила Фернанда.

— Я был здесь.

Он знал, что она старается как можно больше выведать, и потому был лаконичен.

— Тебя очень не хватало на благотворительном балу Красного Креста. В этом году это было что-то грандиозное.

— Не сомневаюсь, — сказал Уайет. Он посмотрел поверх костлявого плеча Фернанды — не появились ли Трип с Элоизой и Люси. Теперь, когда гостиную матери заполнил цвет высшего общества, Уайет не мог не ощущать легкого волнения по поводу своей протеже — удержится она на поверхности в этих коварных водах или утонет? Она по-прежнему способна выкинуть что угодно.

Большая часть нью-йоркского общества разъехалась на каникулы, и он рискнул несколько раз вывести ее в ресторан, где они ужинали никем не замеченные. Три дня назад они были с Трипом и Элоизой в “Амаранте”. Уайет внимательно изучал сидящую напротив него за столиком утонченную, очаровательную молодую женщину, которая свободно поддерживала разговор о выставке рисунков Рембрандта в Метрополитен-музее, где они побывали днем. Ежедневная многочасовая ходьба с томом “Светского календаря” на голове избавила Люси от тяжелой, неуклюжей походки, теперь она двигалась легко, словно и не стеснялась своего высокого роста, и не скрючивалась, как горбунья, когда разговаривала с Трипом, который едва доставал ей до подбородка. Суровые нескончаемые уроки фонетики очистили ее речь от мусора междометий и отучили от “аканья”, которое заставило Уайета поклясться, что ноги его не будет в миннесотской тундре.

Занимаясь спортом дважды в день, она очень быстро похудела, и выяснилось, что у нее крепкое, но женственное тело. Ей никогда не стать хрупкой ланью, но она стройна, у нее спортивная фигура и вид такой, будто она по субботам играет в хоккей на траве в парке Уэллсли. У нее появилась талия, а когда недавно Уайет заглянул в спортзал, где она занималась, он невольно залюбовался красотой ее длинных, стройных ног. Благодаря здоровому питанию, физическим нагрузкам и еженедельным питательным маскам ее кожа излучала свет. Она знала, о чем следует говорить за ужином — то есть, в сущности, ни о чем, — и знала, как именно об этом “ни о чем” следует говорить: сдержанно и не слишком увлеченно. И, что не менее важно, она знала, “кто” она: они так основательно отрепетировали рассказ о ее семье, что она даже начала гордиться состоянием, которое ее предки якобы нажили на продаже древесины.