по лицу. Я помогаю ему прилечь на диван, подкладываю под голову декоративную подушечку и смотрю на него. Он лежит с закрытыми глазами; похоже, ему удобно. А когда я поднимаю взгляд, то вижу в окне за диваном ее, Беатрис. Уголок ее губ приподнят в полуулыбке, в ухмылке. Я отворачиваюсь и иду в кухню.
Там я упираюсь обеими руками в край раковины и опускаю голову. В последние несколько дней поведение Джима становится все более и более странным. Я поверила ему, когда он сказал, что виной всему напряжение от работы. Или дело в деньгах, как намекнул Терри? Может же такое быть? Но даже это не объясняет сцены, которой я только что стала свидетельницей. Боюсь, не началось ли у Джима какое-нибудь нервное расстройство. Я открываю кран и умываюсь холодной водой.
Потом достаю из холодильника яйца и ветчину. Нужно приготовить омлет. Джим должен поесть, это важно. Может, у него просто заскок. Терри говорил, что все в «Форуме» подхватили какую-то хворь, и у Джима, похоже, начались осложнения. Небось, плохо себя чувствовал, но работать не перестал, даже наоборот — перенапрягся, ну и ел вдобавок плохо.
Я достаю молоко и замечаю на дверце холодильника бутылку белого вина. Достаю ее и наливаю себе стаканчик: заслужила. Мне это необходимо. Поможет успокоиться. Я режу ветчину, разбиваю яйца, заставляю себя сосредоточиться на том, как шкварчит и пенится на сковороде сливочное масло; оно брызжет мне на руку, и я слизываю крохотное пятнышко. Наверняка Джима тревожат данные; поддельные данные. Вот он и съехал с катушек. Что же нам делать? Мне никак не привести мысли в порядок. Раскладывая готовый омлет по тарелкам, я с удивлением вижу, что бутылка опустела.
* * *
— Ты не знаешь, Эм, какие мучения мне приходится выносить, какое давление, — говорит Джим, когда я ставлю тарелки на журнальный стол. Теперь тон у мужа мягкий. Он садится, проводит ладонью по лицу.
— Знаю, дорогой.
— Не знаешь. Даже понятия не имеешь. — Он вздыхает и произносит слова, которых я в жизни не ожидала от него услышать: — Может, пора все менять. Уйти из «Форума». Начнем все заново, только ты и я, переедем, откроем вместе новое дело. Мы с тобой, и больше никого.
Сердце у меня подпрыгивает. Я смотрю на Джима. Он все еще прикрывает глаза рукой, а потом опять проводит ладонью по лицу, и я вижу, что он вытирает слезы.
— Почему бы и нет, дорогой. Мы можем делать все, что захотим. Я всегда буду на твоей стороне. Вместе мы справимся, — бессвязно бормочу я.
— Ты не понимаешь, каково это. Прессинг, секретность…
Не уверена, что правильно расслышала последнее слово, но, кажется, это «страх».
Потом мы оба молчим, и я могу думать лишь об одном: Джим тоже понятия не имеет, через что прошла я. Ни малейшего.
— Может, перекусишь? — спрашиваю я, но когда оборачиваюсь к Джиму, оказывается, что он уснул и дышит во сне глубоко, ровно. Я приваливаюсь к нему, кладу голову ему на плечо.
— Мне многое известно о секретности и страхе. И о чувстве вины, — шепчу я. — Ты думаешь, будто я ничего не знаю об этом, но я знаю. — Я пьяна; лучше бы мне помолчать, но я не могу остановиться. — Знаешь, я ведь была там, когда она погибла. Господи, какой кошмар. — Я замолкаю и жду какого-то знака, по которому смогу понять, что муж меня слышит, но он спит, прикрыв глаза рукой и тихо похрапывая. — Беатрис. Она везде. Она меня пугает. Преследует. — А потом я прижимаюсь губами к уху Джима и очень тихо, но отчетливо шепчу: — Знаешь, это ведь я ее убила.
* * *
— Привет.
Я открываю глаза. Джим мягко гладит меня по щеке и улыбается. У него мокрые после душа волосы, он чисто выбрит, одежда свежая, отутюженная, и на миг мне представляется, что его помешательство было всего лишь сном. Но это не так. Я сажусь в кровати.
— И тебе привет. Сколько времени?
— Полвосьмого. Ничего, что я тебя разбудил? Мне на работу надо, но я хотел с тобой поговорить.
— Конечно, ничего. Наоборот, мне только в радость.
Я беру лицо мужа в ладони и заглядываю ему в глаза. Они чуть покраснели, чуть налились кровью, но, кажется, у Джима все будет в порядке. У нас обоих все будет в порядке.
— Хочу попросить прощения, Эм. Правда. Вот.
На тумбочке у кровати — поднос с дымящейся чашкой кофе, тостом с яичницей и стаканом апельсинового сока. На самом краешке притулился вырезанный из бумаги цветок в бокальчике.
— Не смог достать розу в такую рань. Надеюсь, сойдет и так? — Он переставляет поднос мне на колени.
— До чего… неожиданно, — отвечаю я. — Но чудесно, спасибо. Спал хорошо?
— Нормально. Спасибо, что не будила. Это мне и требовалось: беспрерывный десятичасовой сон.
— На диване было удобно?
— Выходит, что да, раз я дрых всю ночь и только полчаса назад проснулся.
Я смеюсь.
— Мне правда стыдно за свое поведение, Эмма.
— Я ужасно переволновалась. Что вообще происходит, в чем проблема?
Муж вздыхает, глядя в одну точку где-то у меня за головой, и я подавляю порыв обернуться и посмотреть, что там такое интересное. Потом его взгляд возвращается ко мне.
— В «Форуме» произошли кое-какие, скажем так, события, и я оказался в затруднительном положении.
— Что за события?
Джим замолкает, формулируя ответ.
— Это все по секрету, о’кей?
— Конечно.
— У нас проходит проверка, дело касается государственных контрактов. Мы должны соответствовать определенным стандартам.
— Ясно.
— И мне кажется, что некая неизвестная группа использует эту проверку в целях промышленного шпионажа.
— Серьезно?
— Поэтому я в основном работаю дома.
— Господи, ты уверен?
— С высокой долей вероятности. Но рисковать уж точно не хочется.
— Конечно! Может, обратиться в полицию?
— Обращусь, если добуду доказательства. Это ведь преступление. Но мне нужно время.
— Так, а насчет… — начинаю я неуверенно.
— Насчет веб-камеры? И моей реакции? — Джим улыбается. — Мой ноутбук подключен к Сети, поэтому существует техническая возможность подключиться к нему извне и рулить процессами. Я работал с данными, и вдруг вижу: камера включилась.
— Правда? Ты видел, как загорелся огонечек? — У меня отпадает нижняя челюсть. — Значит, кто-то на самом деле за тобой шпионит?
— Похоже на то, но камера работала всего пару секунд. Слушай, Эм, я психанул. Ты же знаешь, я и без того на взводе, время-то напряженное. Я… мы можем потерять все, если конкуренты завладеют нашими моделями и алгоритмами. Это будет конец всему, ради чего я трудился. Не знаю, может, мне
