Он взглянул на часы: десять минут восьмого.
Он слыхал, что поблизости должна быть станция Эль-Марса, но никаких признаков видно не было. Идти ли ему в Сидибу-Саид или подняться к монастырю?
Он услыхал пение. На соседнем склоне кто-то высоким голосом пел в нос. Над волнующейся зеленой стеной ячменя мелькал белый бурнус, скромный крестьянин пел, идя на работу. Риккардо перебежал дорогу и тропинкой вышел ему наперерез.
– Привет!
Араб остановился и оборвал пение. Он был молод и красив, с кожей цвета спелого граната и ослепительно белыми зубами, которые сверкнули, когда он улыбнулся в ответ на приветствие Риккардо.
– Где станция? – спросил Риккардо по-французски.
Молодой араб покачал головой.
– Manef homsh, сиди!
– Станция Карфаген! – сделал новую попытку Риккардо.
Араб пожал плечами и неопределенно махнул рукой в сторону монастыря. Что он хотел этим скапать, Риккардо так и не понял, но снова направился к большой дороге. Араб продолжал свой путь.
Риккардо быстро зашагал по дороге. До Туниса, думал он, не может быть особенно далеко, он поспеет вовремя и не вызовет лишних толков, в особенности если забежит в какой-нибудь отель, чтобы побриться и почиститься.
Минут через двадцать он подошел к подножью холма, на котором возвышается собор Сен-Луи, и тут увидал мягкую фетровую шляпу. Европеец! Риккардо одним прыжком догнал его.
– Извините, месье! Не можете ли вы указать мне, как пройти на станцию?
– Вот дорога. Поезд отходит в половине девятого. Времени у вас больше чем достаточно.
– Когда же приходит поезд в Тунис?
– Между половиной десятого и десятью.
– Быть не может! – Риккардо был разочарован.
Его собеседник, загорелый мужчина лет около тридцати, спросил в свою очередь:
– Эти места вам, по-видимому, незнакомы?
– Я в первый раз попал сюда вчера вечером. Хотелось посмотреть развалины при лунном свете. Я отпустил экипаж и провел ночь под защитой полуразвалившейся стены. Но мне надо быть в Тунисе к восьми часам.
– Простите, месье, вы, вероятно, не англичанин? – со смехом перебил его собеседник.
– Я – сицилиец, – коротко отрезал Риккардо.
Ему было не до шуток.
Молодой человек в серой шляпе радостно протянул руку.
– Мы соотечественники, выпьемте вместе кофе. Времени у вас хватит, если вы разрешите мне подвезти вас в моем автомобиле. Мне тоже нужно быть в Тунисе пораньше. Моя бритва и щетка так же к вашим услугам.
Он вынул из бумажника карточку и протянул ее Риккардо; тот прочел:
«Джованни Бандини, марким ди Сан-Калогеро, Пьяца, палаццо Сан-Сузанна».
– Да мы ведь кузены, – воскликнул Риккардо, – или нечто в этом роде. Моя кузина Леонора Бастиньяни два года тому назад вышла замуж за вашего брата, Джузеппе Бандини.
Молодые люди крепко пожали друг другу руки и расцеловались.
– Как вы сюда попали? – спросил Сан-Калогеро.
– Поступил на службу в экспортную контору.
– А я командирован римским археологическим обществом; мы производим здесь раскопки. Магомет! Простите, мне надо потолковать с Магометом. Зайдите ко мне, вы найдете там таз и кое-какие туалетные принадлежности. – Он указал на деревянный сарайчик у дороги. – Я сейчас присоединюсь к вам.
Это была настоящая рабочая хижина. У открытой двери араб кипятил на керосинке в глиняной миске молоко. При виде Риккардо он поклонился, отставил миску наземь, чтобы молоко остыло, и снял с гвоздей, вбитых в стенку сарайчика, две кружки, которые поставил на ящик у входа. Риккардо наскоро умылся. Не успел он кончить свой туалет, как появился Сан-Калогеро, неся в руках горячие булки.
– Перехватил булочника, который поднимался к монастырю.
– Я не голоден, но мог бы выпить целый океан, – заявил Риккардо.
Голова у него не была уже так тяжела, и настроение улучшалось.
– Отлично. У нас еще минут двадцать впереди, молока сколько угодно. Пейте.
– Ну и посчастливилось же мне, – рассмеялся Риккардо. – Нашел не только возможность добраться до Туниса, но и родственника, и завтрак.
Завязалась беседа; Риккардо рассказывал о своей жизни в Тунисе, о деле, в котором он работал, о семье Скарфи. Сан-Калогеро говорил о раскопках, которые производились иногда в таких местах, где он месяцами не видал живой души, кроме своих рабочих-арабов.
– И вы не чувствуете себя одиноким подчас? – спросил Риккардо.
Сан-Калогеро улыбнулся.
– Со мной всегда Джузеппе, мой шофер. А кроме того, я по натуре отшельник. Работа заменяет мне общение с людьми. Здесь, например, в Карфагене, столько романического и столько захватывающего своей человечностью!
– Человечностью? – переспросил Риккардо.
– Да, потому меня и увлекает моя работа. Мы находим драгоценности, которые говорят о женщинах-красавицах, или коробочки с мазями, в которых еще сохранился кармин для щечек и губок этих красавиц. А этой весной мы натолкнулись на саркофаг девушки, может быть, любимой дочери Гамилькара или Гато – ее серьги и кольца блестели так, будто она была похоронена всего год тому назад.
Он говорил с увлечением.
– Иногда роешься в земле день за днем и не находишь ничего. Но потом, в один прекрасный день, наталкиваешься на то, что земля хранила больше двух тысяч лет, приберегала для тебя. Завеса отдергивается. Вещи, которые были скрыты под землей две тысячи лет, вдруг появляются на свет божий, совсем почти нетронутые временем. Точеные печатки, фигурки, детские игрушки, амулеты, даже волосы женщин. Однако я надоедаю вам. Ещё кофе?
– Я понимаю, – медленно заговорил Риккардо, – я понимаю. Увлекают поиски сокрытого, невиданно появляющегося…
– Пожалуй. Если бы вы вздумали когда-нибудь посмотреть мои раскопки, я охотно заехал бы за вами.
Сицио Скарфи был раздражен, недоволен. Риккардо не ночевал дома и не явился в контору. Два Жалких клерка-сицилийца скрипели перьями, низко нагнувшись над бумагами, которые они переписывали. Сальваторе то зевал, то ухмылялся, глядя на угрюмую и все больше омрачавшуюся физиономию отца.
Было уже очень жарко. Ставни были притворены для защиты от солнца, которое, тем не менее, умудрялось бросать на противоположную стену яркую трепещущую полосу.
Но вот раскрылась дверь и на пороге показался человек, одетый с некоторым оттенком фатовства.
Сицио Скарфи поднялся ему навстречу.
– Вы, Роспиньи?
– Я, друг мой. Мне надо поговорить с вами.
– Пойдем в мой кабинет.
Сальваторе с любопытством смотрел им вслед. Отец не посвящал его в свои дела, но отношения с Роспиньи всегда казались Сальваторе подозрительными.
