Читаем без скачивания Сказано — сделано - Николай Федоров

— Не паясничай, — сказала мама. — Я с тобой серьёзно говорю. Знаешь ты, например, что Вольфганг Амадей Моцарт уже в три года умел играть на клавесине? А в десять лет он сочинял симфонии и даже оперы? Тебя не поражают такие факты?

— Поражают, — сказал я. — Но у меня же в три года не было клавесина. А сочинять симфонии я просто не пробовал. Вот возьму да как сочиню что-нибудь такое…

— Болтун ты, — сказала мама и обиженно вышла из комнаты.

«А что, — вдруг подумал я. — Почему бы и вправду что-нибудь не сочинить. Ну не симфонию, конечно, а, например, популярную песню».

И я сразу представил, как моя песня заполняет мировой эфир. Радиопрограмма «С добрым утром» передает её три воскресенья подряд, почтальоны устали носить письма на телевидение с заявками на мою песню, в ЦПКиО Кирова она гремит из каждого динамика, несётся над Финским заливом, и её с восторгом слушают жители города Хельсинки. Даже серьёзная программа «Время» передаёт прогноз погоды под мою мелодию.

В общем, здорово я всё это представил. Вот только сочинять песню оказалось не совсем просто. Во-первых, жутко мешали другие, уже сочинённые песни. Только я начинал сочинять какую-нибудь мелодию, как в голову лезли то «Коробейники», то «Идёт солдат по городу», а то и «Чижик-пыжик».

«Вот чёрт! — с досадой думал я. — Раньше надо было начинать. Как Амадей. Сколько хороших мелодий уже разобрали».

Но я не сдавался и продолжал мычать себе под нос разные звуки. Я так глубоко погрузился в творчество, что, наверно, стал мычать слишком громко. Потому что мама вдруг заглянула в комнату и удивлённо спросила:

— Ты что, молишься тут, что ли?

Я ответил, что учу наизусть стихотворение, и продолжал музицировать. Наконец мне показалось, что какая-то свежая мелодия зазвучала у меня в голове. Надо было поскорей её записать. И тут я сообразил, что я ведь нот не знаю! А как без нот музыку запишешь? «Ладно, — решил я. — Запишу пока при помощи слогов. Ну, вроде: ля-ля-ля, ту-ри-ру. Главное — не забыть. А там посмотрим».

Так я и сделал.

Проснувшись на другой день, я сразу схватил листок с записью моей песни. На нём было написано: па-ра-ра ти-ду-ду ду-ба-ба ту-ри-ру бум-бум!

«Очень интересно, — подумал я, изучив запись. — Но что бы всё это значило?» Особенно меня смущали последние ноты, то есть «бум-бум». И тут я вдруг вспомнил, что у Генки дома есть пианино. Оно стоит там давным-давно, и никто на нём не играет. Правда, один раз Генкины родители попытались учить его играть на этом инструменте. Они пригласили для этой цели какую-то троюродную тётю. Но тётя после четырёх занятий заявила, что готова остаток жизни слушать циркульную пилу, но только не Генкины гаммы. Занятия прекратились.

И вот я отправился к Генке. По дороге мне довольно легко удалось сочинить ещё одну свежую мелодию, и, поднимаясь по лестнице, я всё время напевал её, чтобы не забыть и «донести» до пианино.

Генка сидел за столом и читал приложение к журналу «Юный техник».

— Слушай, Генка, — сказал я, — можно мне на вашем рояле поиграть? Мне тут кое-что сочинить надо.

— Играй, — сказал Генка. — Только не разбирай механизм. А то мама расстроится.

— Не буду, — пообещал я и начал подбирать свою мелодию. Я возился довольно долго, потому что на пианино, как мне показалось, было много лишних клавишей. Особенно меня чёрные смущали, и я никак не мог понять, для чего они вообще здесь поставлены. Тут и белых-то вполне хватало. На балалайке, к примеру, всего три струны. Но в конце концов песню я подобрал. Потом, чтобы снова её не забыть, я сосчитал все белые клавиши и записал на бумажке цифры, из которых состояла моя песня. У меня получилось вот что: 12, 15, 16, 12, 9, 15, 14, 14, 8, 15, 12, 7. Теперь я был спокоен. Можно было посылать мои ноты хоть на радио, хоть на телевидение. А там уж композиторы разберутся.

— Генка, — сказал я, — знаешь ли ты, что Амадей Моцарт умел играть на ксилофоне уже в три года. А в пять лет он сочинил свою первую оперу. «Аскольдова могила» называется.

— Ну и что, — сказал Генка.

— Да так, ничего, — сказал я. — Я вот тут тоже кое-что сочинил. На, погляди.

Я протянул Генке листок с моими нотами.

— Что это ещё за шифр? — удивился он.

— Это не шифр, а песня, — сказал я. — Каждая цифра — это кнопка на твоём инструменте. Улавливаешь? Называется Первый концерт на фортепьяно без оркестра. Вот послушай.

Я снова открыл пианино и, поглядывая в свой листок, начал вычислять, а потом нажимать нужные клавиши. Но почему-то пианино издавало набор каких-то непонятных звуков. Моя свежая мелодия куда-то исчезла!

— Ничего у тебя не выйдет, — сказал Генка. — Звуки у музыки разной длины бывают. А в твоих цифрах об этом ничего не сказано.

— А ведь верно, — согласился я. — Промашка вышла. А такая хорошая песня получилась.

Генка подошёл к пианино и сказал:

— Слушай свою песню.

И он без ошибок наиграл одним пальцем мою потерявшуюся мелодию.

— Здорово, — сказал я. — Как же это ты, Амадей, запомнил? Ты вроде и не слушал.

— А чего тут запоминать. Тут бы и медведь запомнил. Только этот твой Первый концерт называется «Жили у бабуси три весёлых гуся». Очень свежо.

— Н-да, — сказал я. — То-то я всё время знакомое очищал. Ну, а ты, оказывается, талант. Прямо Амадей. Чего же ты учиться не захотел?

— С тёткой-то? Да ну её. Она мне всё время твердила, что музыкант должен работать как каторжный. И что, кроме музыки, в мире ничего больше не существует. Но я так думаю: как же это — не существует? Полно всего другого существует. И потом, что же это за уроки такие, на которые как на каторгу ходить надо. В общем, я нарочно стал все упражнения перевирать. Не нужна мне такая каторжная музыка.

…На день рождения я подарил Генке «Самоучитель игры на фортепьяно». И когда я прихожу к нему в лирическом настроении, я говорю: «Ну-ка, Амадей, сыграй „Жили у бабуси…″».

И Генка играет.

Рекордсмены

«Вес взят! — закричал диктор по телевизору. — Отличный результат! Это сорок восьмой мировой рекорд нашего замечательного атлета!»

— Вот это да! — с завистью сказал Генка. — Сорок восьмой! А ведь ему ещё, наверно, и тридцати нет. Это, выходит, в год по два с лишним рекорда. Колоссально!

— Что же он, по-твоему, с пелёнок рекорды устанавливает? — сказал я. — Значит, отбрось еще лет двадцать.

— Точно! Эх, хоть бы какой малюсенький мировой рекорд установить.

— Разбежался. Знаешь, для этого сколько тренироваться надо? Это по телевизору только просто смотреть. Раз, два — и мировой рекорд.

— Да знаю я всё, — отмахнулся Генка. — Ты еще скажи: без труда не вынешь и рыбку из пруда.

— А вот я читал в одном журнале, что в Америке есть такая книга, куда всякие необычные рекорды записываются. Съел больше всех сосисок — рекорд. Плюнул дальше всех — тоже рекорд. Или вот, к примеру, три человека кувалдами рояль за десять минут расколошматили.

— Настоящий рояль?! — удивился Генка.

— А то как же. Самый настоящий.

— Здорово! Это сколько же роялей для тренировок нужно разбить?

На лестничной площадке Генка сказал:

— Так, значит, любой рекорд в ту книгу записывается?

— Любой. Главное, чтобы никто до тебя такого не сделал.

— Тогда гляди. Лифт видишь?

— Ну?

— Иду на мировой рекорд!

— Ломать будешь?!

— Зачем ломать. Пятьдесят раз вверх и вниз без остановки!

Генка залез в кабину и хлопнул дверью.

— Считай!

… Когда он пошел на десятый заход, внизу стали собираться люди. А Генка, чтоб его рекорд не прервали, до первого этажа чуть-чуть не доедет, на кнопку «стоп» нажмёт — и опять вверх.

— Что такое? В чём дело? — удивленно говорили люди. — Почему лифт не останавливается?

— Товарищи, — сказал я, — потерпите немного. Там человек мировой рекорд устанавливает.

— Безобразие, — сказала женщина с портфелем. — Лифт не игрушка. Сейчас же прекратите хулиганство!

— Надо узнать, кто их родители, — сказала старушка. — И привлечь!

— Вот я им покажу рекорды, — сказал небритый мужчина. — Пусть только вылезет. Слышишь, бездельник, немедленно вылезай!

— Надо лифтёршу позвать, — сказала старушка. — Она лифт остановит, и мы его оттуда за шкирку вытащим.

Кто-то пошел за лифтёршей, кто-то сказал, что надо позвать дружинников.

Я взлетел на третий этаж и, когда Генка мимо меня проезжал, крикнул:

— Генка, вылазь! Сейчас лифт остановят, тебя за шкирку будут тащить!

— Боюсь, — пискнул он и поплыл вниз.

И тут лифт, которому, наверно, надоело взад-вперёд без остановок гонять, встал. Как раз между первым и вторым этажами. Я видел, как Генка нажимает подряд все кнопки, но лифт не двигался.

— Не едет больше, — растерянно сказал Генка.

— Ага, застрял, дебошир, — злорадно сказал небритый.