V
Состояние Европы — Среди держав начинается движение — Армия французских принцев в Кобленце — Конференции в Пильнице — Первые слухи о войне приняты сочувственно конституционистами, жирондистами и якобинцами, за исключением Робеспьера — Госпожа де Сталь — Граф Людовик Нарбонн — Конституционисты хотят привлечь в свою партию герцога Брауншвейгского
Великое зрелище революции было для европейских государей и их министров лишь продолжением борьбы, за которой они уже следили с большим интересом и которой втайне сочувствовали: борьбы между Вольтером и Руссо, с одной стороны, и старым аристократическим и религиозным миром — с другой. Для них революция оставалась не более чем философией, перешедшей из салонов на площадь и из книг — в речи. Европа предоставила первым актам французской революции возможность свободно развиваться, отнеслась к ним со вниманием, даже сообщила им громовой отголосок: это-то и необходимо для роста революции. Искра, не затушенная при первом своем появлении, должна была все зажечь и все поглотить. Политическое и нравственное состояние Европы того времени оказалось в высшей степени благоприятным для распространения новых идей. Время, обстоятельства и люди — всё сложилось в пользу Франции.
Продолжительный мир способствовал успокоению умов и уничтожил всеобщую вражду. Со времен Вестфальского договора Европа стала настоящим союзом держав, в котором одна нация уравновешивала другую. Даже беглый взгляд ясно показывает единство и прочность этого европейского механизма.
Германия являлась конфедерацией под главенством Австрии. Держава больше оборонительная, чем наступательная, Австрия обладала всем, нужным для устойчивого существования, но не для действия. Она была для Германии как бы тяжелым балластом. Но федеральный сейм замедлял и ослаблял ее намерения различными влияниями, неизбежными во всякой федерации. Между тем в течение продолжительного соперничества между домом Бурбонов и австрийским домом в Европе возникли два новых государства, до времен Людовика XVI совершенно незаметных.
Не прошло еще столетия, как германский император пожаловал титул короля маркграфу Бранденбургскому, небольшому владетелю с двумя миллионами подданных[13], и уже Пруссия уравновешивала в Германии власть австрийского дома; макиавеллиевский гений Фридриха Великого сделался гением Пруссии. Его монархия, составленная из клочков, нарванных отовсюду победами, нуждалась в войне, чтобы еще более расшириться, нуждалась в волнениях и интригах, чтобы приобрести законное признание. Англия, тщательно поддерживавшая раздоры в Германии, сделала Пруссию своим рычагом. Россия, которая уже тогда замышляла честолюбивые планы (с одной стороны, против Азии, с другой — против Европы), старалась превратить Пруссию в свой авангард на западе. Пруссия стала ее лагерем, выдвинутым до берегов Рейна, — острием русской шпаги, направленным в самое сердце Франции.
Англия, оскорбленная в своей морской гордости блестящим соперничеством, которое оказывали ей французские эскадры в индийских водах, уязвленная в своем национальном чувстве помощью, которую Франция предложила Америке в Войне за независимость, вступила в 1788 году в тайный союз с Пруссией и Голландией, чтобы уравновесить результаты союза Франции с Австрией и устрашить Россию. Англия в эту эпоху вся умещалась в гениальном уме одного человека — Питта. Сын красноречивого лорда Чатема, единственный политический оратор новейшего времени, который равняется Демосфену, если не превосходит его, Питт, рожденный, так сказать, в окружении королей и выросший на трибуне, принял дела двадцати трех лет от роду. В этом возрасте, когда человек еще только развивается, он стоял уже выше всех среди членов той самой аристократии, которая доверяла ему, как самому достойному. Он удерживал за собою правительственную власть, почти без перерыва до самой смерти, благодаря благородству своих взглядов и энергичности своих решений. Даже относительно палаты общин он поступал так, как может поступать великий государственный человек, который опирается на здравый смысл своей нации и может действовать как при помощи парламента, так иногда и вопреки ему. Он был деспотом конституции, если можно сопоставить эти два слова. Борьба против Французской революции была непрерывным делом двадцати пяти лет его министерской жизни. Питт выбрал себе роль антагониста Франции и умер побежденным.
Он ненавидел не собственно революцию, а Францию, а в самой Франции ненавидел больше всего не свободу (он сам обладал свободным духом), а именно нарушение европейского равновесия, вследствие чего Англия оказалась в неприязненных отношениях с Америкой, в состоянии войны с Индией, питала неприязнь к Испании и глухую ненависть к России.
Испания, ослабленная правлением Филиппа V, возвратила себе некоторое достоинство в течение долгого царствования Карла III. Министры его вели борьбу против суеверия, этой второй натуры испанцев. Переворот, задуманный в безмолвии и выполненный двором как заговор, изгнал из королевства иезуитов, которые царствовали в Испании от имени королей. «Семейный договор», заключенный в 1761 году между Людовиком XV и Карлом III[14], страховал все троны и все владения различных ветвей дома Бурбонов. Но этот политический договор не мог защитить династию от истощения и упадка, вследствие которого наследниками великих королей становились слабые принцы. Бурбоны, постепенно ставшие для Неаполя тиранами, в Испании фактически превратились в монахов. И теперь эта несчастная страна поклонялась тому самому злу, от которого гибла. Никогда священническая система не владела нацией больше, чем здесь, и никогда она не доводила народ до более полного изнеможения.
Сам Карл III трепетал на троне при каждой попытке освободить из-под гнета инквизиции свое правительство. Добрые намерения этого государя оставались бесплодными. Он вынужден был пожертвовать своими министрами мщению фанатиков. На трон вступил слабый Карл IV и несколько лет царствовал под тройной опекой неверной жены, духовника и фаворита. Пусть флот чахнет в недостроенных гаванях, пусть в Испанской Америке зарождается мысль о независимости, пусть инквизиция и монахи поглощают Пиренейский полуостров, — что за дело до всего этого двору, лишь бы только королева была любима, лишь бы ее фаворит Годой не утратил величия!
Еще меньше значила Италия, бессильная объединиться.
Неаполь томился под властью Испанского дома. Милан и Ломбардия терпели иго австрийского владычества. Рим превратился в столицу идеи. Его правительство составляли не более чем дипломаты. Тут был храм, были государь и посланники, но не было ни народа, ни казны, ни армии.
Венеция неотвратимо клонилась к упадку, но безмолвие и безмятежность правительства скрывали ее дряхлость от нее самой. Это правительство составляла державная аристократия, пользующаяся развращенностью народа и доносами. Силой этого правительства стало шпионство, обаянием — таинственность, а властью — казни.
Генуя, более многолюдная и бурлящая, существовала относительно безбедно только благодаря мореходству и торговле.
Счастливая Тоскана, обустроенная и просвещенная благодаря Медичи, этим Периклам Италии, была страной ученой, земледельческой, промышленной, но не военной.
Австрийская династия управляла Тосканой через своих эрцгерцогов. Эти принцы становились или развратниками, или мудрецами. Католицизм, столь суровый в Испании, мрачный на севере, строгий и придерживавшийся буквы закона во Франции, народный в Риме, сделался во Флоренции чем-то вроде просветительской теории, догмы которой являлись лишь священными символами, а помпа составляла упоение для души и чувств. Церкви Флоренции служили скорее музеями, чем святилищами.
Пьемонтские владения, границы которых проникали во Францию по склонам Альп, а с другой стороны доходили до стен Генуи и австрийских владений на реке По, управлялись Савойским домом, одной из древнейших королевских фамилий Европы. Военный дух этого государства был его силой; слабость же его заключалась в том, что половина владений находилась в Италии, а другая — во Франции. Альпы составляют слишком существенную часть обоих государств, чтобы принадлежать только одному из них. Если их южный склон принадлежит Италии, то северный должен принадлежать Франции. Политика не может долго и безнаказанно сопротивляться природе. Савойский дом не был так могущественен, чтобы сохранять нейтральность альпийских долин и дорог Италии. В Италии дом этот мог возвыситься, но проиграл бы в борьбе с Францией. Туринский двор находился в двойном родстве с французской монархией. Он инстинктивно ненавидел все революции потому, что всякая революция угрожала его политическому влиянию и самому существованию. По своему религиозному духу, семейным связям и политическим устремлениям пьемонтский двор обречен был сделаться первым очагом заговора против Французской революции.
