Читаем без скачивания Тайна черной жемчужины - Елена Басманова

В ту ночь Брунгильду захлестывала жгучая обида.

В том, что ей сказали по телефону правду, она уже не сомневалась, и ей хотелось прояснить все до конца, иначе она никогда не сможет открыто посмотреть в чуть раскосые, карие глаза, если ей еще доведется встретиться с Глебом Тугариным...

Утром Брунгильда, изнуренная двумя бессонными ночами и тягостными размышлениями, твердо решила отправиться на назначенное свидание и раскрыть тайну своего рождения. Никого в известность о своих планах она не поставила. Пророни она хоть слово, ей, несомненно, не дали бы возможности выйти из дома, стали бы препятствовать и снова – лгать, лгать и лгать. Другой родни Муромцевых в городе нет, обратиться за разъяснениями не к кому. А она имеет право узнать, кто ее настоящий отец! Быть может, он хочет попросить прощения у несчастной дочери, увидеть перед неминуемой смертью ее прекрасное лицо!

Перед выходом из дома принарядившаяся Брунгильда сказала Елизавете Викентьевне и Муре, что едет к профессору Гляссеру и скоро вернется. Но сама отправилась в Литейную часть, на встречу с женщиной, вчера обещавшей привести ее к несчастному отцу.

Она пришла в назначенное место, к Спасо-Преображенскому собору, чуть раньше: поставить свечу Казанской Божьей матери, которую всегда почитала. А потом, уже выйдя из храма, прошла несколько раз вдоль ограды, пересчитала бронзовые стволы трофейных турецких пушек (сто два), пересчитала гранитные постаменты, на каждом из которых было установлено по три ствола, – тридцать четыре. Нехитрая математика помогала ей успокоиться. Она остановилась у калитки, выходящей на Манежный переулок, где к ней и подошла молодая женщина скромного вида – почти богомольного: в черном шерстяном платье, в приличном длинном еже, голову ее покрывала черная кружевная косынка. Она представилась как Варвара Никитична Плошкина, экономка в доме ее настоящего отца.

Тихим, лишенным интонаций голосом, женщина выразила сожаление, что именно ей пришлось раскрыть Брунгильде печальную тайну ее рождения. Женщина сознавала, что неожиданное известие явилась тяжелым ударом для барышни, но дело не терпит отлагательства в силу чрезвычайных обстоятельств: князь Бельский при смерти.

«Князь Бельский – мой отец?» – пораженная Брунгильда смотрела во все глаза на бесцветные бледные губы посланницы, на ее бледное лицо, и в голове девушки кружились суматошные мысли: кажется, Бельские – род древний, из Рюриковичей или Гедиминовичей, о чем, наверное, знает Мура! Значит, она урожденная княжна Бельская! Брунгильда Бельская, знаменитая пианистка, звучит, пожалуй, красиво. А вдруг ее отец сказочно богат и хочет перед смертью признать ее права на наследство? Как отнесется Глеб Гугарин к превращению профессорской дочери в богатую княжну?

И Брунгильда без колебаний отправилась вслед за провожатой к одру умирающего князя Бельского.

Они пробирались довольно долго по разбитой булыжной мостовой между грудами песка и щебня и в конце концов свернули с аккуратному трехэтажному особнячку, стоящему чуть в глубине квартала. Женщина подвела Брунгильду к незапертой парадной, они торопливо поднялась по широкой лестнице с потертыми деревянными перилами на второй этаж, где женщина открыла своим ключом массивную дубовую дверь. В полутемной передней, освещенной керосиновой лампой, женщина предложила Брунгильде снять верхнюю одежду. Явственно ощущался смешанный запах лекарств и печного дыма.

Оставив на вешалке свою пелеринку и шляпку с коротенькой вуалью, Брунгильда следом за провожатой прошла в просторную гостиную.

– Присядьте, барышня, – кротко предложила провожатая. – Переведите дух.

Брунгильда в изнеможении опустилась на обитое бархатом кресло с дубовыми резными подлокотниками. Сердце ее бешено колотилось, губы пересохли.

– Где он? – прошептала она.

– Обождите минуту, я его подготовлю, – заговорщицки подмигнула женщина. Она легонько сжала плечо Брунгильды и, оставив девушку, направилась к высокой белой двери, находящейся в левом углу. Открыв ее, она еще раз оглянулась на Брунгильду и исчезла, плотно притворив створку.

Брунгильда огляделась по сторонам. Несмотря на чрезвычайную взволнованность, она не могла не отметить некоторую запущенность гостиной, ее почти нежилой вид. Пахло в гостиной затхлостью. Брунгильда провела пальчиком по резному подлокотнику – видимо, пыль давно никто не стирал, тусклый паркет был также подернут серой пеленой.

Через минуту, показавшуюся девушке вечностью, белая дверь открылась, и женщина в черном пригласила ее войти в апартаменты, где умирающий отец ожидал свою дочь.

Брунгильда вошла в сумрачное помещение и остановилась на пороге. Плотные темно-зеленые шторы не пропускали дневного света, отчего стены в комнате казались почти черными У изголовья просторного ложа, размещенного в тесном алькове за плотной темно-зеленой же, почти черной занавесью, горели высокие свечи, пристроенные на столик с круглой столешницей. На постели, под шелковым покрывалом, того же цвета, что и занавеси, лежал неизвестный Брунгильде старик – его седые пышные волосы, выпроставшись из-под ночного колпака, разметались по белоснежной подушке. На грудь его спускалась седая борода. Поверх покрывала покоились крупные, видимо, не утратившие былой силы, руки с кривоватыми пальцами, на безымянном слабо поблескивал оправленный в золото крупный алмаз. Старик сохранял неподвижность, глаза его были закрыты, из груди вырывалось порывистое хриплое дыхание.

– Присядьте вот здесь, – шепотом велела Брунгильде провожатая, придерживая ее под локоть и подталкивая к стоящей у изголовья, рядом со столиком, широкой банкетке. – Клязь в забытьи. Очень слаб. Подождите. Он знает, что вы здесь.

Варвара Никитшна отошла к дверям и остановилась, сложив на груди руки Брунгильда жадно смотрела на лепное старческое лицо – кожа на лбу и щеках князя Бельского отливала тусклой мраморной белизной. Широкие плоские губы, уже почти обескровленные, подрагивали. Легкая дрожь время от времени пробегала и по пальцам умирающего.

Брунгильда испытывала ужас, смешанный с жалостью.

Через минуту-другую дыхание больного выровнялось, и он с трудом приоткрыл глаза: они оказались яркого голубого цвета. Сначала он, кажется, ничего не видел, кроме мрачного занавеса в ногах алькова. Потом глазные его яблоки медленно двинулись вниз, взгляд скользнул по покрывалу и остановился на девушке, притулившейся на краешке банкетки. Не сразу, но губы старика разомкнулись, и он произнес дрожащим слабым голосом:

– О, дочь моя! Брюнхильда... Ты здесь... Прости... Я плачу... Я виновен...

К груди умирающего, как показалось Брунгильде, подступали рыдания.

– О, милая моя! Твой нрав приветлив, кроток и незлобен, твои глаза мне сердце услаждают... – с трудом продолжил князь, дождавшись, когда огромная слеза скатится по щеке. – Пусть мне здоровье вернут уста твои и поцелуем излечат... в знак прощения...

Брунгильда колебалась, глядя на немощного больного, который просил ее о единственном дочернем поцелуе.

Она оторопело, чуть слышно произнесла:

– Я не сержусь на вас.

Старик закрыл глаза, как будто звук голоса Брунгильды напомнил ему что-то дорогое и почти забытое, может быть, голос его молодости, может быть, звучание речи той, что была ее матерью. После небольшой паузы князь плачущим слабым голосом продолжил:

– Да, ты собаку своего врага, кусавшую тебя, и ту пустила б в такую ночь к огню... Ты – светлая блаженная душа...

– Сударь, – нерешительно вымолвила Брунгильда, – сударь... скажите мне, что это все значит?

Князь приоткрыл глаза, и через мгновение его тело сотряслось от мощного кашля. Варвара Никитишна подбежала к постели, отстранила Брунгильду и шепнула ей:

– Зачем вы его тревожите? Он слаб и немощен. Дайте ему отдохнуть...

Она осторожно отерла платком лоб больного и вновь вернулась на свой пост у дверей.

Брунгильда, судорожно сцепив пальцы обеих рук, молча ждала. Отдых старца затягивался.

Наконец собравшийся с силами князь подал голос, прерывающийся стонами: . – Зачем меня из гроба вынимают, где был я? Где я? Это свет дневной?

Князь медленно оторвал от покрывала обе руки и начал их поднимать – взгляд его остановился на собственных дрожащих пальцах:

– С жалости б я умер, таким другого видя. Что сказать мне? Мои ли это руки?

Брунгильда в ужасе отшатнулась от князя и с застывшим вопросом в глазам обернулась к госпоже Плошкиной, стоящей у дверей. Та сделала два шага вперед и опять прошептала:

– Он бредит, видите, – он болен. Переутомлен.

Старый князь, казалось, расслышал эти торопливые слова, потому что уже более громко продолжил:

– Прошу, не смейтесь надо мной!

Брунгильда вновь повернулась к умирающему и испуганно вздрогнула – руки его резко упали на покрывало.