Ошеломленные ее исповедью, ни Виктор, ни Ирина не могли найти ни одного слова, чтобы хоть что-то ей сказать… утешительное… или обнадеживающее… или вообще хоть что-нибудь… Так и лежали все втроем, без движения… и только влажные струйки слез катились из глаз… маминых и ее дочки…
‒ Я пыталась, снова пыталась… потеряла всякий стыд и пыталась любить ртом… мы так с Сергеем делали… Им нравилось… говорили, что никто больше так не умеет, как я… но потом называли… обыкновенной извращенной блядью… и я била их кулаками и ногами… как сумасшедшая…
И ее вдруг охватил озноб. Все тело задрожало, а живот задергался от рыданий:
‒ Сумасшедшая… сумасшедшая…
‒ Ничего ты не сумасшедшая, мама… мамочка, ‒ запричитала Иринка, ‒ все ведь хорошо с Витей, зачем нам другой?
‒ Он твой муж, доченька…
‒ Ну и что? Хочешь, я отдам его тебе? Насовсем. А ты будешь мне его давать, когда мне будет невтерпеж…
‒ Что ты… такое… несешь…
В самом деле, совсем поехала Ирка. Виктор с силой толкнул Елену Андреевну в пах, так, что у той воздух вырвался изо рта. Потом еще раз, еще сильнее. И снова ей пришлось сделать резкий выдох. И еще раз. И еще, пока ее рыдания не превратились в жалобный, еле сдерживаемый вой.
А такого он вообще не выносил.
Он низко наклонился над ее лицом, крепко подхватил голову своими руками, намереваясь закрыть ее рот губами, но вместо этого громко прошептал:
‒ Хочешь, я ее открою? Для всех. Навсегда.
У нее мгновенно открылись глаза, завывание словно застряло в горле, и она уставилась на него с недоумением, страхом и… надеждой.
‒ Да? Ты? Ее?
‒ Да. Ее.
И он назвал то самое имя, каким она разговаривала со своим виртуальным мужем. Он выронил это слово неожиданно для себя, но это было не то слово, которое мы слышим на улицах, а совсем другое… которое не всякому знакомо, многие люди его и не знает вовсе, ведь это то слово, которым шепчутся только влюбленные и в нем нет ничего общего с уличным, кроме одинаковой последовательности звуков…
‒ Правда? ‒ совсем тихо прошептала она.
‒ Правда… Я разрешаю…
И он забился в ней, а она под ним… с такой обоюдной силой и яростью, что Ирка испуганно прикрыла рот обеими руками и со страхом глядела на них, будто боясь, что они забьют друг друга своими телами до смерти… а что творилось у Елены Андреевны во влагалище, описывать вообще бессмысленно…
Они потом долго дрожали обессиленными конечностями, а Иринка обтирала их полотенцем, подкладывала им под головы подушки, укрывала простынями и ухаживала, как за больными.
Только к полудню они совсем успокоились. Стали переговариваться, подкалывать друг друга веселыми двусмысленными и недвусмысленными шуточками, мечтательно соображать о прелестях теплого и холодного душа и намерились было осуществить свои мечты, когда Ирка, веселым зверьком подкравшись к маме, вдруг прошептала ей:
‒ Мам, а ты покажешь?..
‒ Ну, ‒ вздохнула та, ‒ что еще я должна тебе показать?
‒ Как ты делаешь лучше всех… это… ртом… Ведь правда, что лучше всех?..
‒ Ирка!
‒ Нет, не потом. Сейчас, ‒ продолжала настаивать дочь, не обращая внимания на укоризненные мамины интонации. ‒ И все. Потом уже все. Честно. Будем одеваться.
Елена Андреевна удивленно и почти строго уставилась на нее, мол, сколько можно? Да и стыдно же. Но не выдержала ее настойчиво-умоляющего взгляда, застенчиво улыбнулась, словно растаяла… бросила воровитый взгляд на Виктора и, решившись быть покорной до конца, едва заметным мимическим жестом призвала его к себе…
Они ушли от мамы почти под вечер и, бросившись на кровать, тут же уснули, проспав, как убитые, до самого утра. А утром у Ирки начались месячные.
В тот понедельник он собрал, наконец, для некоего таинственного и весьма щедрого "левого" заказчика очередной световод, ‒ самый лучший, он это чувствовал, таких точных у него до сих пор не получалось, потому что он никогда раньше не работал так глубоко и проникновенно, как в этот день. Будто что-то скатилось, то ли с души, то ли с ума, что-то тучное и массивно-расплывчатое, что закрывало собою предмет его мысли, мешало находить точные решения, а теперь он видел их ясно и даже удивлялся, как это он раньше мог их не заметить. Или это он сам так ловко сошел с ума куда-то глубже, где нет никакого постороннего тумана и все пространство кристально чисто, еще чище, чем кристаллы, с которыми он работал.
Всему причиной были два минувших дня, все то, что произошло в его семье, сладко-противоестественное, недумано-негаданно нагрянувшее на него, обнажившее неведанную ранее исконную простоту человеческих отношений. И не только человеческих… простоту всего окружающего его мира, живого и неживого…
Как все теперь стало просто…
Даже замаячившая на расстоянии вытянутой руки перед ним попка Катьки Решетиловой показалась вдруг легко доступной, и он протянул к ней ладонь, прогладил и влез между ног, нажав пальцем туда, где должно находиться ее отверстие, а та, достав таки, правда, сначала свою коробку с верхней полки стеллажа, расширила на него удивленные глаза и сказала:
‒ Ничего себе! Заявочки…
И пошла вдаль, подчеркнуто невозмутимо, со своим, еще более подчеркнутым сексуальным достоинством, заманчиво покачивая изящными ягодицами, плотно обтянутыми столь же изящными брючатами.
Иринка ждала его с необычно шикарным, но очень скромным по объему ужином.
‒ Быстренько ешь, ‒ приказала она ему, придвигая тарелку с двумя бутербродами, один с обилием красной, другой с таким же обилием черной икры, а также приличным куском жареной телятины без гарнира. ‒ Пойдешь к маме.
‒ Зачем?
‒ Не валяй, пожалуйста, дурака. Ешь. Отнесешь ей ее сумку.
Не ожидая обратных слов, направилась было в комнату, но, спохватившись, вернулась к холодильнику.
‒ Подожди. Еще кусочек селедочки. И чтоб все поел!
По кусочку селедки вечером они обычно ели, чтобы не потеть… Довольно эффективное средство. По меньшей мере, для них. И вообще, ‒ в селедке есть что-то такое, что усиливает не только жажду…
Он поел все. Пока она разговаривала с кем-то по телефону. Наверняка с мамой.
‒ Молодец, ‒ похвалила она, вернувшись на кухню, ‒ мама дома. Собирайся.
‒ Ирка!
‒ Чего ты?
‒ Чем ты думаешь?
‒ Сейчас? Прежде всего этим, потом этим, ‒ она показала сначала на область сердца, потом на голову. ‒ Но и этим, что внизу, тоже.
‒ Что это ты вдруг стала так мною распоряжаться?
‒ Господи, ну неужели ты не понимаешь?.. ‒ она осторожно прильнула к нему, заглядывая в глаза и продолжая почти шепотом, чтобы никто из невидимых не подслушал. ‒ Нельзя ей сегодня одной… после всего вчерашнего… нельзя. Я тебя очень прошу.
