Норман вздрогнул. С пластинки вещал его собственный голос; он испытал странное чувство, словно перенесся назад во времени.
— Удивлены? — осведомилась Ивлин Соутелл. — Это лекция по семантике, которую вы читали на прошлой неделе. Мы записали ее, как у нас принято говорить, «подпольно», через микрофон, установленный на кафедре лектора. Вы, должно быть, считали, что он применяется для усиления звука?
Она приблизилась к большому студийному проигрывателю и принялась регулировать рукоятки.
— У нас не возникает трудностей, — щебетала она. — Мы можем накладывать друг на друга любые шумы, музыку и голоса. И…
«Вам известно, что слова способны ранить и причинять вред. Сильнее же всего, вреднее всего слова, которые относятся к несуществующим предметам. Почему…»
Норман заставил себя улыбнуться. Он понимал, что уподобляется дикарю, который боится, что кто-то узнает его тайное имя, однако ему вовсе не нравилось, что Ивлин Соутелл забавляется с его голосом. Уж очень это смахивало на поиски уязвимого места.
Тут ему пришлось содрогнуться в третий раз, ибо к доносившемуся из колонки голосу примешался омерзительный рев трещотки, дьявольски схожий с рычанием надвигающегося грузовика.
— Ох, что я натворила! — Ивлин Соутелл вновь схватилась за рукоятки. — Подумать только, ваш голос — и эта дрянная музыка! — Она усмехнулась. — Впрочем, профессор Сейлор, вы же сами сказали, что звуки бессильны причинить зло.
Норман не стал поправлять ее. Она стояла перед ним, заложив руки за спину. Ее супруг, наморщив от напряжения лоб, тыкал пальцем во все еще кружащийся диск на одном из проигрывателей.
— Да, — ответил Норман медленно, — так и есть. Что ж, спасибо за доставленное удовольствие.
— Увидимся вечером, — крикнула ему вслед Ивлин. Это прозвучало скорее как «тебе от меня не отделаться, голубчик».
«Ненавижу ее», — думал Норман, поднимаясь по темной лестнице и торопливо шагая по коридору.
Вернувшись к себе в кабинет, он сел за стол и с головой ушел в работу. Когда же встал, чтобы включить свет, то непроизвольно глянул в окно.
Поначалу он застыл как вкопанный, потом бросился к шкафу, в котором лежал полевой бинокль. Похоже, кто-то обладает весьма своеобразным чувством юмора; как иначе можно объяснить подобную шутку?
Он внимательно осмотрел в бинокль гребень крыши и каменные лапы с когтями, ища хотя бы следы трещин, но ничего не обнаружил, потому Что тусклого дневного света было явно недостаточно для хорошей видимости — по крайней мере, он себя в том убеждал.
Каменный дракон располагался теперь на краю водосточного желоба, словно намеревался прогуляться вдоль архитрава старинных ворот и переступить на крышу Мортон-Холла.
Повинуясь внезапному побуждению, Норман перевел бинокль за голову Галилея и прочитал надпись под ней, которую не смог разобрать раньше.
«Eppur si muove».
Слова, которые будто бы произнес Галилей, выходя с судилища, на котором его заставили отречься от веры в то, что Земля вращается вокруг Солнца. «И все-таки она вертится».
Пол за спиной скрипнул, и Норман резко обернулся.
У стола стоял юноша с бледным лицом под копной рыжих волос. Глаза его сверкали. В руке он судорожно сжимал пистолет 22-го калибра.
Норман сделал шаг вперед и чуть вправо.
Дуло пистолета поползло вверх.
— Привет, Дженнингс, — сказал Норман. — Вас восстановили. Вы получили «отлично» по всем предметам.
Движение дула на миг замедлилось.
Норман кинулся на молодого человека.
Прогремел выстрел. Пуля угодила в окно.
Пистолет упал на пол. Дженнингс обмяк. Когда Норман усадил парня в кресло, тот зарыдал.
Взяв пистолет за ствол, Норман подобрал его с пола и сунул в ящик стола, который потом запер, а ключ положил в карман. Затем он взял трубку и набрал внутренний номер. Соединение произошло быстро.
— Ганнисон? — спросил он.
— Вы поймали меня на выходе, Норман.
— Если я не ошибаюсь, родители Теодора Дженнингса живут поблизости от колледжа. Помните, тот паренек, которого отчислили в прошлом семестре?
— Помню. Да, вы правы. Что-нибудь случилось?
— Лучше, чтобы они приехали сюда, и поскорее. И пускай захватят с собой его врача. Он только что пытался убить меня. Да, его врача. Нет, никто из нас не пострадал. Но поспешите.
Норман опустил трубку. Дженнингс продолжал рыдать, сотрясаясь всем телом. Норман с отвращением поглядел на него и похлопал по плечу.
Примерно час спустя в то же самое кресло, испустив облегченный вздох, уселся Ганнисон.
— Я искренне рад, что они согласились определить его в психиатрическую лечебницу, — сказал он. — А вам, Норман, я чрезвычайно признателен за то, что вы не настаивали на вызове полиции. Происшествия такого рода создают колледжу дурную славу.
Норман устало улыбнулся.
— Послушать вас, так против колледжа ополчился чуть ли не весь мир. Но что касается этого мальчика, он явно не в себе. И потом, я прекрасно понимаю, что значат Дженнингсы с их связями и политическим влияни-ем для президента Полларда.
Ганнисон кивнул. Они молча закурили. Норман думал о том, насколько отличается подлинная жизнь от детективного романа, где попытка убийства обычно представляется событием исключительной важности, вызывает всеобщее смятение, множество телефонных звонков и собирает целое войско полицейских и частных сыщиков. А в жизни, да еще в такой, где правит респектабельность, об этом предпочитают не распространяться. Ганнисон посмотрел на часы.
— Пора собираться. Почти семь часов, а мы приглашены к вам к восьми.
Но вместо того чтобы уйти, он подошел к окну, в котором красовалась дырка от пули.
— Я попросил бы вас ничего не говорить Тэнси, — произнес Норман.
— Не нужно ее волновать.
Ганнисон снова кивнул.
— Сохраним все в тайне, — он показал на окно. — Вот один из любимчиков моей жены.
Норман увидел, что палец Ганнисона направлен на каменного дракона, выхваченного из вечернего сумрака холодным сиянием уличных фонарей.
— Я хотел сказать, — пояснил Ганнисон, — что у нее наберется с добрый десяток фотографий этой статуи. Хемпнелл — ее слабость. По-моему, у нее имеются снимки всех здешних архитектурных излишеств. Однако дракона она выделяет особо.
Мысли Нормана вдруг перескочили на трещотку. Внезапно он осознал, чем связаны между собой запись звуков, издаваемых трещоткой, и фотография дракона.
Он овладел собой и не задал Ганнисону ни одного вопроса из тех, что вертелись у него на языке.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
