Читаем без скачивания Пучеглазый - Энн Файн

Надо отдать Джеральду должное: он старался поддерживать с нами связь, не раздражая маму. Джуди регулярно получала от него почтовые открытки, на каждой была какая-нибудь забавная картинка или шутка, дававшая знать, что он помнит о нас и словно говорит: «Случайно увидел эту открытку и не мог удержаться, чтобы не послать вам». (На одной, например, была изображена кошка — точь-в-точь наша Флосс. Джуди из этой картинки сделала Флосс «настоящий» паспорт. А на другой — школьная доска, испещренная математическими символами: при их виде Джуди побелела как мел.) На обороте открытки он всякий раз писал о разном, но всегда давал понять, как любит Джуди, и что эта любовь неизменна, пусть даже в силу обстоятельств он и вынужден держаться подальше от нашего дома.

И я тоже от него кое-что получила спустя пару недель. Он прислал мне копию ответа начальника базы подлодок — с казенными извинениями (но там ни слова не было сказано о том, что они готовы оплатить счет из химчистки за испачканный костюм). Мама заявила, что начальник взял на себя труд ответить лишь потому, что Джеральд пригрозил послать копии жалобы своему депутату в парламенте и Первому лорду Морского адмиралтейства. Но это она с досады. В конечном итоге, если бы люди, как Джеральд, не ленились жаловаться всякий раз на то, что полицейские или военные обрызгали их грязью, то столы чиновников вскоре потонули бы под кипами писем рассерженных налогоплательщиков. Так что в конце концов ответственное лицо решило бы, что проще ему приструнить своих подчиненных — пусть ведут себя повежливее.

Мамин рот захлопнулся как западня, когда я это сказала, но она и без того была не в духе. И знаешь, у нее была на то причина. С каждым днем приближался срок слушания ее дела в суде, и она все больше нервничала. Понимаешь, она не могла решить, признавать себя виновной или нет. Отказ признать вину сулил намного больше хлопот, но только так у нее появлялась возможность высказать свои взгляды. И мама, хоть и побаивалась, но считала, что должна все же выступить в суде и оправдать свои действия.

Так что изо дня в день мы лицезрели, как она, словно городская сумасшедшая, бубнит себе под нос взволнованные речи, настаивая, что вооружение несет «потенциальную угрозу человечеству и заслуживает такого же осуждения, как и газовые камеры Освенцима», что «право и долг гражданина свободной страны — действовать согласно своим взглядам» и что «молчание означает согласие», поэтому она не станет молчать. Ей бы адвокатом быть, честное слово! Все это звучало очень убедительно. Заглянешь в кухню, а она там трет что-то в раковине и обращается к гераням на окне: «Нет! Никогда не будет морального оправдания использованию такого ужасного оружия — ни первыми, ни в качестве ответной меры, мы все окажемся приговоренными». А убирая постель, она, взбивая подушки, вопрошала их: «Только представьте — каждые несколько секунд от голода умирает ребенок, а мы тем временем тратим по миллиону в день на ядерное вооружение! И вы считаете, это правильно? Вы именно этого хотите?»

Пожалуй, после нескольких недель подобных репетиций наши цветы и подушки, как и те овцы, что паслись возле базы подлодок, знали о ядерном оружии больше, чем средний шотландский избиратель. Но в конце концов все эти воображаемые репетиции победоносных выступлений в суде оказали прямо противоположный эффект. Утром решающего дня мама окончательно пала духом.

— Пала духом?

— Да.

И швырнула завтрак мне на стол так, словно я посмела ей в чем-то перечить.

— Пойду и признаю себя виновной, заплачу штраф и сразу вернусь домой. Я свое дело сделала.

— Вот и правильно. — Мама так сердито топала по кухне, произнося политические речи, что я даже немного обрадовалась: приятно будет вернуться домой и найти ее такой, как прежде, когда она не была так поглощена своими мыслями, интересовалась моими делами в школе и у нее хватало времени помогать Джуди с уроками. Сидела бы она себе спокойненько у телевизора, смотрела новости и не ворчала, когда на экране появится какой злоумышленник: «Вот за кем бы следить полиции, а не за честными гражданами вроде меня».

Мне правда этого хотелось. День пролетел так быстро. На переменах я думала о маме, представляла, что ее слушание в суде проходит как по нотам. Как она обрадуется, когда все окажется позади. Как здорово будет ворваться в дверь и с порога крикнуть: «Мама! Мамочка! Ты вернулась?» А она выглянет из кухни и улыбнется от уха до уха.

Мне не терпелось поскорее вернуться домой. Я даже соскочила пораньше с автобуса, чтобы спрямить путь, и побежала через парк — так было быстрее. Я промчалась по дорожке, навалилась на парадную дверь и потянула задвижку.

Дверь оказалась заперта. Странно. Впрочем, неважно, ведь я могла открыть своим ключом. Но я все же встревожилась. Я подумала было, что мама по какой-то причине решила войти через заднее крыльцо. Я громко звала ее — в гулком коридоре и на темной лестнице, — но она не откликнулась: ее нигде не было.

Казалось, прошла целая вечность. Мне было страшно одиноко. Джуди домой тоже не пришла — ее на всякий случай отослали к друзьям. Я себе места не находила. Разложила на столе учебники, горсть за горстью таскала изюм из банки с сухофруктами и все время поглядывала на часы.

Четыре тридцать. Мама не появилась. Не позвонила. В пять пятнадцать я не выдержала и позвонила Джеральду на работу. Я знала, что секретарша соединит меня с ним. Но Джеральда на месте не оказалось.

— Его весь день не было, — сообщила секретарша. — А вы не знаете, где он?

— Понятия не имею, — а потом добавила: — Мистер Фолкнер заявил, что у него исключительные обстоятельства и он не знает, когда вернется.

Я медленно опустила трубку. Исключительные обстоятельства… Подняв голову, я увидела в зеркале свою ухмылку. Я догадалась, куда отправился Джеральд. Джеральд — такой постоянный, и надежный, и, да, конечно, предсказуемый. Он не из тех, кто и думать забудет о человеке только потому, что тот способен устроить бурю в стакане воды из-за каких-то суперважных дел, по которым у них расходятся взгляды. Нет. Джеральд из тех, кто умеет ждать.

Я уселась за учебники, сделала все уроки и даже ни разу не взглянула на часы: мне больше не надо было волноваться за маму. Даже если она вновь напустится на него (а зная ее, такое не исключалось), это было неважно. Он все равно останется в суде, будет сидеть в последних рядах и следить, чтобы все шло как положено, и никто не наговорил бы про маму неправды, и не задирал бы ее; и даже одолжит ей денег, чтобы заплатить штраф, если она забыла свою чековую книжку, а потом доставит ее домой в целости и сохранности…

Мама не возвращалась до четверти седьмого. А заявилась она с тем же выпендрежем, как обычно.

— Та-ра-ра! Входит героиня! Скорее открывайте шампанское!

Я оттолкнула в сторону учебники и кинулась обнимать ее.

— С тобой все в порядке?

— В порядке? — мама закружилась по комнате, так что юбка разлеталась. — Все ли со мной в порядке? Со мной все просто великолепно!

— Что случилось? Что это ты так веселишься? («Уж не подстерег ли ее Пучеглазый после суда, — подумала я, — и не надел ли на палец обручальное кольцо, заставив пообещать выйти за него замуж?»)

— Что случилось? Я расскажу тебе — что. Я держалась великолепно.

— Тебя оправдали?

— Оправдали? — Мама посмотрела на меня невидящим взором. — Не думаю, что меня оправдали. Думаю, меня выпустили под залог.

— А в чем разница?

Она схватила меня за руки и закружила по комнате.

— Ах, откуда мне знать, Китти? Я же не юрист. Потом, отпустив меня, она стала кружиться сама.

— Но могла бы им стать. Я произнесла лучшую речь в мире!

— Как это? — перебила я ее. — Как тебе вообще удалось что-то сказать? Ты ведь, кажется, собиралась признать себя виновной?

Мама покраснела, что вообще-то на нее совсем не похоже.

— Ну да. Но потом я немного смутилась и произнесла все неправильно.

— Просто не верится.

— Я же говорю, я смутилась.

— Почему? — спросила я вдруг. Нет, не только из мамы вышел бы хороший юрист. Я и сама прекрасно могла бы вести допросы, подбрасывая коварные вопросики. — Почему ты смутилась? Может, ты увидела в суде кого-то, кого не ожидала там повстречать?

Мама перестала кружиться и посмотрела на меня с подозрением.

— Ты знала, — напустилась она на меня. — Ты знала, что он будет там. Могла бы и предупредить меня, Китти. Из-за него я чуть вообще не перестала соображать. Ты представить себе не можешь, как я была потрясена, увидев, что он сидит между квакерами и сторонниками Цветастой Косынки из Сент-Томаса и Сент-Джеймса и сердито следит за мной.

— По крайней мере, он пришел. Она усмехнулась:

— О, да! Пришел. И так на меня смотрел, что я просто не смогла признать себя виновной, так что ему пришлось выслушать мое историческое заявление.