Я начал думать о том, что смысл моей жизни вовсе не заключается в пассивном ожидании смерти. Надо — искать, пробовать, пытаться.
Лекарь снабдил меня нормальной одеждой за свой счет, его оставшиеся жены мыли меня каждый день, пока я, ослабевший, как щенок, испытывал его гостеприимство; он кормил меня с ложечки овощным бульоном и пичкал лекарствами. Он тактично не спрашивал меня о прошлом, вместо этого рассказывая о своей жизни то, что по его мнению, могло меня развеселить и заставить полюбить жизнь.
Я же рассказал Цеорису про детей, не скрыв род наших занятий.
Он пожевал губу и неопределенно хмыкнул, как бы давая понять, что не может нас осуждать, но сам таким заниматься бы не стал. Посмотрел бы я на него после двухмесячного морковного голодания. Хотя… Он принадлежал к той породе людей, которые готовы поступиться жизнью, но не принципами. Я начал болтать с ним о том, о сем, получая удовольствие оттого, что можно говорить в двух словах то, что обычно требует нескольких фраз и междометиями — тогда, когда люди предпочитают абзацы. С улицы еле уловимо тянуло миндалем и едким дымом — жгли мертвецов. Я уже почти смирился с тем, что реальность вокруг меня растекалась в стороны, поглощая небытие за окраинами моего представления о мире. Хочешь — не хочешь, а придется вставать и жить, и принимать новые вещи в совокупности с понятиями, им присущими.
Усиливающийся сквозняк побеспокоил шелк занавески, та надулась, как парус; я с испугом заглянул в окно, в прорезь, намереваясь вписать в картину мира еще один штрих, — и вспомнил.
Хилли.
Что с ней? Я не помню, как закапывал ее, или нес в Храм — но это еще ничего не значит. Мое безумие отняло у меня наши последние часы вместе!
Я напрягся… закрыл глаза, и на темной стене моей памяти заплясали тени — кривляющиеся, издевающиеся, ускользающие. Мазки света сквозь ресницы легли, сложившись в лицо на внутренней стороне век: Хилли, бледная, горячечная. Глаза блестят, рот полуоткрыт, маленький язычок быстро-быстро облизывает губы, проходится по зубам.
Она мертва.
Я уверен.
Через положенное количество (трижды двенадцать) дней Гнев Богов подустал и улетел в иные края — или миры. Болезнь отступила — сама, без участия врачей и жрецов.
Мертвые были похоронены, живые вдохнули кипящий страданием воздух и стали жить прежней жизнью.
***
Отбросить все воспоминания — невозможно. Отдать их на откуп другому себе, в обмен на легкость и циничность мысли, на непререкаемость фальшивых убеждений и непреходящую наглость — пожалуйста.
Страшные картины моего прошлого. Сладостные картины моего прошлого (но в сочетании с горькими — приносящие боль). День за днем, наоборот — от заката через день до восхода, в стопочку, как исписанные мелким почерком листки, с каракулями и кляксами. Назад, назад… Я иду мысленно назад, скользя между минутами. Вплоть до того момента, когда я стоял у ворот этого чудесного, прогнившего, тягостного, могильного и волшебного города.
Итак, начнем заново: я приполз к Жемчужине Юга в наилучшем расположении духа и наихудшем — тела.
Полоса прибоя, вцепившаяся в отбросы пенными зубами, алые отсветы огней Молельных башен на низко плывущих облаках… Вечера, розовые, как мочки ушей юных дев. Надрывность базара: в крике, запахах, во всем. Дервиши, огнеглотатели, змеезаклинатели, горящие угли, с босыми ступнями на них — базар! Звон и шепот, и закрытое чадрой лицо женщины, пронесшей мимо тебя с достоинством — свой мускус, свое тело, свое искушение. Ветер, вылизывающий проулки шершавым языком, оставляя аромат водорослей и некое, словно бы фосфорическое, мерцание… волшебство, погружающее город под воду на время ночи.
Стоны океана у причалов, стрекот цикад и звон цимбал, и там же, у покачивающихся на волнах дегтярных суденышек — продажная, но честная в отношении цены любовь.
Слава и спесь этого любимого мною города никогда не достигнут своего предела. Я буду помнить его всегда. Он сжимает мне сердце только лишь звучанием волн у крутых боков своих, и тремя слогами имени своего.
Я всегда вздрагиваю, когда слышу музыку этих гортанных берегов — Дор-Надир.
С Цеорисом я попрощался просто:
— Исцели себя, целитель. Вот тебе напоследок совет старого сумасшедшего.
— А что будешь делать ты?
Я мысленно заштриховал начерно его, высокий стул, на котором он сидел, и кувшин с насечками на боку. Теперь все.
— Плясать под дудку Судьбы, как и раньше.
— А потом?
— Умирать.
Я так легкомысленно пообещал ему это, но знал — для начала надо найти способ умереть. И еще я знал, где его можно поискать.
Дор-Надир славен не только своими борделями. Он является счастливым и гордым обладателем лучшей на Юге Магической Академии. Целый район — обнесенный стеной, с тремя воротами и возвышающейся посередине Башней Пяти Искусств. Болезнь не затронула магов — или они хоронили своих мертвых в тишине, там же, за воротами — кто знает?
У тех створок, которые я почтил своим присутствием, был заметный изъян — безвкусное изображение осьминога, разрывающегося пополам каждый раз, когда район магов посещали гости. И стражник, у крайнего левого щупальца.
Было время, я боялся магии. Потом презирал, потом осторожничал, потом не считал за факт. И в конце она таки дала мне под дых, да еще как…
У меня на родине говорят — 'Клин клином вышибают'.
Посмотрим, хватит ли у местных магов духа выучить меня своему искусству. А то, что я собираюсь применить его для ускорения процесса собственного умирания — не их собачье дело.
— Я собираюсь научиться здесь всем премудростям, кои мне сможет предложить это заведение — нагло прогнусавил я стражу. Но его меланхоличность без труда победила мое нахальство. Он просто ткнул мне пальцем в домик неподалеку, с дверной ручкой в форме головы орла. Два чахлых лимонных деревца по бокам порога, и надпись, с претенциозными завитушками: 'Приемная комиссия'.
Приосанившись (с хрустом) и воздев подбородок (со скрипом) я распахнул дверь; минуя темный коридор, попал в светлую комнату по правую руку, и узрел совсем еще молодого кахийца. Это племя отличается чванливостью, курчавым волосом и полным отсутствием юмора. Данное воплощение собственной значимости держало седалище на краешке стула, опасно перенеся вес тела на пятки, упирающиеся в стол, заваленный бумагами. Он приводил в порядок руки, от нечего делать — видимо, нечасто сюда заявляются желающие овладеть магией.
— Я прибыл, чтобы поступить в вашу Академию, считающуюся, безусловно, самой лучшей на Юге. Слава ваших мастеров долетела и до тех краев, где я доселе…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
