— Копаницы на отрогах Белых Карпат — и почему только здесь могло зародиться и налиться силой нечто особенное.
Ведовство и ведуньи. Однако ничего подобного в научном труде, ограниченном правилами минималистской эстетики, быть не могло. Ну так она ничего подобного и не писала, потому как попробуйте написать нечто такое после того, как представите себе пять пар глаз кандидатов наук из аттестационной комиссии, в которой по крайней мере один наверняка осведомлен о ваших анкетных данных:
— Я, товарищи, очень уважаю наших трудящихся и поверьте, что поступаю так не из-за того, что не вижу классово обусловленных различий во взглядах… скорее, наоборот. Но это же недопустимо, это совершенно не вписывается в шкалу оценок, абсолютно не соответствует критериям научного подхода! Такое могла бы написать разве что, ну да, разве что продавщица. Со всем уважением к ее почетному труду на благо нашей социалистической родины. Но — труду в торговом кооперативе «Единство»!
Так что начала она совсем по-другому.
РЕЛИГИЯ И МАГИЯ
Религия и магия суеверий не раз подвергались критике в целом ряде научных трудов выдающихся теоретиков этнографии и этнологии, которые на основе научного материализма убедительно доказали ошибочность веры в сверхъестественные силы. Их аргументация недвусмысленно свидетельствует в пользу того, что появление представлений о высшем существе и его сверхъестественных способностях (в случае христианства — Бога, в случае магии — сил природы) означает отказ от практического разума и в итоге от справедливости, что неизбежно приводит к порабощению человека человеком.
Тем не менее, рассматривая проблематику так наз. житковских ведуний, приходится оперировать этими категориями и в исследовательских целях различать религию и магию. Только в этом случае мы сможем понять синтез той и другой в процессе магической практики ведуний, которые вовлекали в свои ритуалы в том числе и христианского Бога[6].
Хотя это явление может показаться противоречивым, в наши дни оно уже достаточно известно благодаря обстоятельному исследованию д-ра Ченека Зибрта[7]. В своей работе он приводит различные формы взаимодействия между христианской верой и язычеством на протяжении всего периода развития европейской культуры.
Можно утверждать, что первоначально речь шла о переплетении новой веры с прежней языческой традицией (ср. стремление соединить церковные праздники, такие как рождество и пасха, с зимним и весенним солнцестоянием и т. п.), и только впоследствии церковь, находящаяся под защитой господствующего класса, стала навязывать, кроме в корне иной идеи веры, также новые, непривычные требования и суровые путы этических предписаний, которые, в частности, предполагали отказ от давних обычаев и ритуалов. Зибрт, однако, доказывает, что по всей Европе долгое время сохранялись родовые сообщества, решившиеся сберечь древние умения своих предков и не забывать родовую мудрость, передаваемую от поколения поколению, даже если она была объявлена языческой, а следовательно, еретической.
Это не ускользнуло от внимания церковников. Меры, принимавшиеся ими ради сплочения народа под сенью единой веры, доносит до нас главным образом ряд порой жестоких, а порой причудливых церковных запретов, отрывочно сохранившихся в записях периода раннего Средневековья. Они были направлены в первую очередь против хранителей языческих традиций, которые были опасны для церкви прежде всего потому, что к ним обращались люди, верившие, будто хранители не только обладают силой, проистекающей из знания стародавних тайн, но и способны вовлекать в свои действия также новообретенную силу христианского Бога. «Двойное» знание и «удвоенные» способности делали их намного более влиятельными, нежели официальные представители церкви — священники и монахи[8].
Именно поэтому на свет появлялись сочинения, в которых ритуальные магические практики трактовались как опасные для христиан. И те, находившиеся большей частью на самом низком уровне образования, с готовностью верили ужасным рассказам о заключении хранителями языческих традиций сделок с дьяволом.
Наиболее известным сочинением этого рода является книга Malleus maleficarum, или «Молот ведьм», доминиканского монаха Генриха Крамера (Хенрикус Инститор)[9]. Несмотря на то, что кёльнский университет, при покровительстве которого автор намеревался издать свое сочинение, отверг его как опус психически нездорового клирика, после первой его публикации в 1486 году оно в течение последующих двух веков распространилось по всей Европе, выдержав 28 переизданий. В наступившие вскоре времена природных катаклизмов и эпидемий этой книгой стали пользоваться для раздувания истерии, ведущей к поискам виновников всех этих бедствий. Неудивительно, что таковые отыскивались среди носителей языческих традиций: именно они, колдуны и колдуньи, пособники дьявола, исполнители его воли на земле, обвинялись в злокозненном разрушении христианской общины…
Ну, вообще-то кое-что в этом было. Потому как, думала Дора, если смешать воедино все ее знания об искусстве житковских ведуний с целенаправленными подстрекательскими речами и каплей истерии, страха и глупости, то получится та самая взрывоопасная смесь, которая бросала женщин, подобных ведуньям, в пламя костра или на эшафот. Как Катержи-ну Сганелку или Катержину Дивокую.
Их головы скатывались в подставленную корзину, а кровь забрызгивала все вокруг — либо же их тела обращались в пепел, как это происходило с жертвами многих ведовских процессов. Но между ними и женщинами из Житковой была определенная разница. Она бросилась Доре в глаза, когда та изучала последние сохранившиеся допросные книги моравских городов. Туда вносились приговоры женщинам, большинство которых судили не исключительно за занятия колдовством, а в первую очередь за иное, сопутствующее, преступление, которое как раз и требовало смертной казни. Детоубийство, избавление от плода, травление ядами, воровство, прелюбодеяние, двоемужество, кровосмешение — на все это шли в основном женщины из самых низов общества, нищенки или душевнобольные. Были, разумеется, и исключения; к самым известным относятся великолосинский и шум-перский процессы, затеянные паном Бобли-гом из Эдельштадта, чей явно нездоровый раж требовал костров, на которых сожгли десятки в большинстве своем благонамеренных горожан и горожанок[10].
Однако житковские женщины тоже были исключением. Их приговоры состояли сплошь из перечней прегрешений, по сути весьма абстрактных и напрямую связанных со смутными фантастическими представлениями обвинителей об искусстве ведуний. Все верно: Дора не только вычитала это в конкретных документах, но и испытала на собственном опыте. То есть обвинения против женщин, представших перед бойковицким судом, были не беспочвенными. Поскольку знания, не доступные другим, находились под запретом, ведуньи априори считались виновными.
Дора нажала клавишу компьютера и, ожидая, чтобы экран загорелся и стал ярко-синим, махнула официанту и заказала еще рюмку. Перед ее взором постепенно появлялись папки, и наконец она выбрала одну из них — ЛЕЧЕНИЕ. Некоторое время Дора перебирала файлы, а потом открыла тот, что содержал записи древних, передаваемых из поколения в поколение рецептов, услышанных ею от старожилов. Она пробежала глазами несколько,
