Читаем без скачивания Призрак былой любви - Джудит Леннокс

— Возможно. — Макс перевел разговор на другую тему. — И все же ты подумай, как помочь Тильде.

Анна постучала по зубам длинным накрашенным ногтем и призадумалась.

Спустя три дня Тильда начала работать у профессора Леонарда Гастингса. Это место ей подыскала Анна.

— Лео — мой близкий друг. Он ужасно знаменит, выдающаяся личность. Когда я приглашаю его на ужин, он приходит на неделю позже, и, не будь у него самой замечательной кухарки, он умер бы с голоду, потому что забывает поесть. Когда мы с ним последний раз ходили на концерт, я позвонила ему и напомнила, чтобы он не забыл сесть на поезд, а в концертном зале, когда он снял пальто, я увидела, что он надел смокинг на пижамную куртку. Ему нужна секретарша, моя дорогая, кто-то должен напоминать ему, что делать, куда идти.

Тильда каждый день ездила в Туикнем, где жил профессор Гастингс. Он был холост, а его дом был полон книг, журналов и коллекций необычных красивых предметов — таких как окаменелости, камни вулканического происхождения, осколки метеоритов. Его специальностью была физика — наука, о которой Тильда ничего не знала. Она начала понимать, что есть много такого, о чем она понятия не имеет.

Она печатала письма профессора Гастингса, вела его ежедневник и выпроваживала его из дома, чтобы он не опоздал на лекцию или на заседание комитета. Из разговора с кухаркой-экономкой она выяснила, что у нее было много предшественниц и ни одна из них надолго не задержалась: кто-то уволился по собственному желанию, кого-то выгнал профессор. Тильда научилась не говорить лишнего и игнорировать не слишком разумные просьбы профессора, не вступая с ним в конфликт. Ей удалось разобраться, по какому принципу он каталогизировал свои книги. Это была невероятно сложная, замысловатая система, доводившая до слез ее предшественниц. Тильда брала книги в руки с благоговением, с наслаждением вдыхая запах кожаных переплетов, с интересом рассматривая плотную печать.

Она вела протоколы заседаний одного из подкомитетов совета по оказанию помощи в учебе, председателем которого был профессор Гастингс. Рассказы о беженцах — студентах и преподавателях, оказавшихся в чужой стране без средств к существованию, — повергали ее в ужас. Перед лицом их несчастий она чувствовала себя мелкой и ничтожной. Некоторые изгнанники были очень молоды — шестнадцать-семнадцать лет. На заседаниях профессор Гастингс не позволял себе уклончивых высказываний или забывчивости. Его маленькие глазки под нависшими веками блестели, когда он отдавал четкие распоряжения или резко критиковал кого-то за неэффективные действия или медлительность. От случая к случаю в его дом стучались молодые люди с ввалившимися глазами. Он расспрашивал их по-немецки, кухарка их кормила, а Тильда садилась за телефон и обзванивала одну семью за другой, ища кого-нибудь, кто согласился бы приютить несчастных. Один из беженцев — почти мальчик — лил слезы облегчения и утраты в свою похлебку с клецками. Тильда обняла его, погладила по голове. Конечно, он ни слова не понимал из того, что она ему говорила. В тот вечер, возвращаясь домой на поезде, она тоже плакала, хотя сама не знала почему.

В сентябре профессор Гастингс на три дня уехал в Эдинбург читать лекции. Когда Тильда на второе утро прибыла на работу, ее встретила кухарка.

— В маленькой гостиной юноша и девочка, — шепотом поведала она ей. — Постучали в дверь в шесть утра, подняли меня с постели. По-английски не знают ни слова, а профессор будет только завтра. Девочка немного странная.

Едва Тильда открыла дверь в гостиную, юноша поднялся на ноги и поклонился. Девочка стояла рядом с опущенной головой. Юноша начал что-то говорить, но Тильда его не понимала. С помощью жестов и ручки она выяснила, что парня зовут Герд Толлер, а его сестру Лисл, что Герду восемнадцать лет, Лисл всего девять. Тильда нашла атлас, и Герд показал на карте город, из которого они прибыли. Несколько рисунков объяснили Тильде, что мать Толлеров умерла, их отец в тюрьме. Несмотря на то что брат обнимал сестру за плечи, девочка постоянно ежилась.

— Лисл ist… — Парень постучал себя по лбу.

Кухарка принесла молоко и бутерброды, но Лисл есть отказалась. Тильда уговаривала ее, предлагала хлеб, отламывая его маленькими кусочками, однако девочка лишь Дрожала, глядя перед собой в пугающую пустоту. Тильда обняла ее, Лисл вздрогнула. Ее брат, с аппетитом поглощая еду, пустился в долгие объяснения. Тильде хотелось плакать от ярости и досады на собственную беспомощность.

В тот вечер по дороге домой в поезде она приняла решение. Вернувшись в дом № 15 но Паргетер-стрит, она сбросила в своей комнате пиджак и шляпку и поднялась по лестнице тремя этажами выше, на чердак, где жил Макс. Она постучала в дверь, услышала, как он буркнул:

— Войдите.

Макс сидел за печатной машинкой.

— Поставь Бориса в углу, Анна… — рявкнул он не оборачиваясь.

— Это я. Тильда.

Он резко повернулся.

— О, я думал, это проклятый попугай.

— Прости, что без приглашения, Макс. Мне нужно спросить тебя кое о чем. Может, я попозже зайду?

Он поднялся из-за стола, с наслаждением потянулся, зевая во весь рот.

— У-у. Валяй. Спрашивай. Снова проголодалась?

Тильда хотела рассердиться на него, но потом поняла, что Макс ее дразнит. Она покачала головой, а Макс переложил кипу газет со стула на пол.

— Садись. Рассказывай.

Она поведала ему про Герда и Лисл. Когда она закончила, он сказал:

— Я неплохо знаю немецкий. Могу поговорить с тем парнем, если хочешь.

— Ты очень любезен, Макс, но… просто… — Она в отчаянии всплеснула руками. — Мне кажется, я такая глупая. Такая никчемная!

— Ты сделала все, что было в твоих силах, Тильда, — резонно заметил Макс.

— Ничего я не сделала. И не могла ничего сделать, ведь я не поняла ни слова из того, что рассказывал мне Герд. Ты был прав, Макс… Я абсолютная невежда.

— Послушай… зря я так… — смущенно начал он, но она его перебила:

— Меня считают милой и наивной, а еще… оригинальной. — Голос Тильды полнился сарказмом. — Я не хочу быть такой. От того, что я милая и наивная, толку мало — и для меня самой, и для всех остальных. Вот я и пришла… — она сделала глубокий вдох, — чтобы посоветоваться. Скажи, что мне делать? Роланд, похоже, разбирается только в машинах и прочей ерунде. Майкл рассказывает мне про футбол и про химию. У девочек на уме одни наряды, парни и балет. Я ходила в библиотеку, но там так много книг, что я просто не знаю, с чего начать. Вот я и подумала: может, хоть ты подскажешь, как мне набраться знаний. Тебя это не затруднит?

Макс молчал, и Тильда уже приготовилась услышать от него отказ, но потом он ответил:

— Нет, не затруднит. Для начала расскажи мне, что ты знаешь, а затем мы заполним пробелы. Только… не здесь. Я двое суток не выползал из этой дыры. Сейчас побреюсь, переоденусь, и пойдем прогуляемся.

В лучах вечернего солнца даже пыльная площадь с платанами и боярышником, полнившаяся птичьим щебетом, казалась маленьким оазисом. Проэкзаменовав Тильду, Макс удивленно воскликнул:

— Боже правый! У тебя знания докоперниковой эпохи. Попроси Лео Гастингса побеседовать с тобой. На теорию относительности можешь не тратить время, пусть хотя бы объяснит, что Солнце не вращается вокруг Земли. Я буду учить тебя немецкому и водить на концерты. И приносить газеты. А с Анной ты будешь ходить в художественные галереи. Ей нравится твое общество, и она очень хорошо разбирается в живописи.

Небо начало темнеть. Они медленно брели к своему дому.

— Что стало с теми беженцами? — полюбопытствовал Макс. — С Гердом и Лисл?

Тильда вздохнула.

— Для него я нашла семью, а бедняжку Лисл никто не хочет брать. К кому я только не обращалась, но как только люди узнавали, что она немного не в себе, они теряли к ней интерес. Разлучить их я не могла, мы разместили их на раскладушках в доме профессора. Не представляю, что с ними будет. Это так ужасно, Макс. Дети, которые никому не нужны.

«Я и сама когда-то была такой, давно», — подумала Тильда, но вслух этого не сказала.

Желудочное расстройство само по себе никак не проходило, и Джосси пошла на прием к доктору Уильямсу. Тот сообщил ей, что она беременна. Это известие вызвало у нее смешанные чувства. С одной стороны, она была безмерно горда тем, что носит под сердцем ребенка Дары, с другой — так плохо ей еще никогда не было. Доктор Уильямс заверил ее, что к концу третьего месяца беременности тошнота пройдет. Но третий месяц миновал, а Джосси лучше не становилось. Руки и ноги отекли, кожа приобрела розовый цвет, как у поросенка. К шестому месяцу она уже не могла запихнуть растолстевшие пальцы в перчатки. Доктор Уильямс вызвал из Лондона врача-специалиста. Тот похмыкал, озабоченно покачал головой и велел Джосси больше отдыхать. То есть всю вторую половину дня ей полагалось лежать в постели, но она молча бойкотировала распоряжения врача: соблюдая постельный режим, она не смогла бы видеться с Дарой. И вот она таскала свое грузное тело из гостиной на террасу, с террасы в сад. В самую жару сидела у пруда, опустив ноги в воду.