звонко, непримиримо: «Мы кузнецы, и дух наш молод, куем мы к счастию ключи…» И старушонки радостно и слаженно вторят: «Ключи! Ключи! Ключи!» Взгляд Чащихи посуровеет, сталью засверкает, лоб от висков бледностью прошибет. Воинственно глядя на растяпу мужа, на убогих старушонок, звякнет хозяйка по столу кулаком: «И вся-то наша жизнь есть борьба, борьба!»
Старушонки в привычный подхалимаж: «Да уж не зря, конешно, эстолько благодарствий и грамот тебе дадено, Толя, не зря! Борьба – есть лизурьтат».
Чтобы не портить праздника, не ввязываться в ор со старухой, которая искренне верит, что она для Родины и для родных полей сделала неизмеримо больше, чем все эти землеройки, в том числе и ее муж-тугодум, сунется Маркел Тихонович в угол, где вместо икон стоит телевизор «Рекорд», – по нему катаются фигуристки в одних трусиках да в тоненьких чулках, юбчонки до пупа задираются.
«Страм-то, страм экий! Куда токо родители смотрят? Да и власти тоже. Худородные ж от простуды девки сделаются, станут робят рожать, в солдаты негодных, кто Родину защищать будет?» – тревожится у телевизора Маркел Тихонович. Евстолия Сергеевна с визгом катит срамное: «Это он, девки, ждет, ковды с фигуристок трусики спадут! Да не спадут, не спадут. Нонче знаешь, кака резинка? Синтетическа! Это у нас ране – веревочка лопнет… альбо ухажеры порвут – пляшешь со штанам в беремя…»
«Так-так, Толя! – поддакивают подружки. – Худа жись была. Теперь што не жить? Бело стряпам. Здоровье бы токо было…»
Курица давно сварилась. По квартире плавал запах водорослей или тот неотступный запах тугожилинского телятника, который не покидал Сошнина с тех пор, как он без сознания барахтался в навозной жиже. И крыса, как он переутомится или перенервничает, мучает его во сне, бьется, ползет по угреватому асфальту, а ее с криком добивают, клюют в голову вороны.
Вяло, безо всякого аппетита ободрал Леонид зубами лапу склизкой, словно в мыле сваренной курицы. Попил чаю. Попробовал пристроиться к столу, стол шатался, скрипел, вечерами отчего-то крякал даже, и вечерами, в непогоду сильнее болела нога, жгло плечо. Сегодня болят они совсем невыносимо – сшевелил суставы, потревожил раны, лупцуя изо всей дурацкой силы подонков, которые и без его помощи сопьются и подохнут.
Из отделения не звонили, значит, битые им молодцы никуда не заявляли, перевязались, отсморкались, выпили «микстуры» и спят где-нибудь сном провальным, пьяным, и ничто-то их не мучает, не тревожит, и сердце у них ни о чем и ни об ком не болит.
Лежа на диване, Сошнин протянул руку к телефону и, не зажигая света, на ощупь набрал номер. Ответили вопросом: «Кого надо?» Он сказал кого. Слышно было, как стучали из коридора в стену.
– Привет медицине! У вас телефон сегодня, как часы.
– Не успели трубку оторвать. Как жизнь?
– Восхитительна.
– Что-то случилось?
– Почему ты так решила?
– Иначе бы ты не позвонил. Тебе снова нужно мое утешение? Защита от врагов?
– Да нет. Врагов я уже сокрушил.
– А-а, вот это уже серьезно. Где? Кого? Сколько?
– Дома. Под лестницей. Троих.
– Медицинскую помощь оказали?
– Не потребовалась.
– Дождешься, мент удалой! Достукаешься! Всадят тебе нож в спину…
В ответ на «мента» он хотел сказать – «примадонна», но сдержался и похвалил себя: «Во, молодец! Вымуштровали!..»
– Чего жрешь-то?
– Курицу варил. Отец письмо мне прислал.
– Мне тоже. И еще мяса. Свинью они закололи… к Новому году.
Сошнин почувствовал, как она споткнулась, чуть не сказав «к нашему приезду». Ему бы поддержать «зазвучавшую струну», навстречу человеку двинуться, но он же остряк-самоучка, гордый, современный, ловкий на слово человек.
– Тебе лучше, – сказал и добавил: – Между прочим, отец советует тебя побить.
– Это он вычитал в любимой газете «Сельская жизнь», в серии «Полезные советы». Только подожди, стирку закончу, приберусь, приготовлюсь. Да вот еще остановка – бить-то сделалось нечего. – Лерка перебарывала слезы.
Оба замолкли.
– Если у тебя ничего срочного… Я, правда, стираю. Светка возле машины.
– Да-да, – спохватился он.
– Чтобы разогнать мерехлюндию, возьми на выходные Светку. Она тебя развлечет. Первоклассница смышленая и современная. Услышала о диких заработках на БАМе и собирается по окончании школы туда. Ее интересует также, где учатся на артисток? С какого класса разрешают носить золотую цепочку и сережки? Сколько раз в жизни случается любовь? Откуда берутся дети? И многое другое, что бесплатно преподается в нашем веселом доме. Боюсь, твоих гонораров не хватит на ее сряду. Ой, я побежала!
– Постой-постой! Светка ко мне, а ты куда?
– Как куда? На свиданье. Сватает меня сосед-бульдозерист. Сердце его ласки просит… он себе подругу жизни ищет. Четыреста в месяц заколачивает…
– Бульдозерист в мазуте, а у тебя должен быть стерильно чистый халат.
– Отмоюсь. Сейчас такая химия… Ой, я правда как на иголках. Светка не сунулась бы в машину. Чрезмерно девица любопытная.
– Тогда до свидания!
– До свиданья! Звони, когда будет настроение. Точнее, когда не будет.
– Лады.
– Н-ну, я пошла.
– Н-ну, ты, если что…
– Что «если что»?
– Ладно. Я все понял. Спокойной ночи!
– А тебе наоборот!
– Да, попробую поработать.
– Всякий труд благослови, удача!
– Благодарим. Постой!
– Чего еще?
– Ты тетю Граню давно видела?
– А-а, вон ты о чем? Нет, недавно. Чешет по улице Мира, коробок беремя прет. Она теперь в Доме ребенка работает. Вещички детские собирает.
– Как она туда попала?
– Очень просто. В больнице лежала известная всем Алевтина Ивановна Горячева – заведующая Домом ребенка. Не могла же она не уманить за собой такой кадр.
– М-да-а. Это, значит, тетя Граня барахлишко – побоку, детям в помощь, родители которых пируют на просторах родины чудесной, закаляясь в битвах и труде.
– Всегда так было: кто-то бросает, кто-то подбирает… Ой, побежала я! Надо успеть Светку выкупать и уложить. Должна тебе заметить: изо всех твоих потерь тетя Граня – самая непростительная. И утешений на этот счет не жди.
– Что делать? Значит, жизнь в самом деле серьезнее, чем я думал.
– Ты становишься интеллигентом! Самая это первая отговорка современного интеллигента, чтоб мусорное ведро не выносить… Ой, отпусти, ради бога! – С этими словами Лерка убежала.
Сошнин долго не клал трубку. И слышался в потемках телефонный зуммер, звук из того, другого, многолюдного, делом, словом и весельем занятого, мира.
Глава восьмая
К нему, к тому, к другому, миру и потянуло Сошнина. Он запер дверь, перегнулся через лестницу. Под ней мирно спал, уронив пустую бутылку набок, чужой человек.
«О господи! До чего ж надоело!»
На улице подмораживало. Уже не капало, лишь сочилось с крыш, удлинялись четко по желобам шифера прочерченные сосульки, и на конце каждой из них звездочкой мерцала остывающая капля. В небе тоже процарапывались сквозь муть и хмарь кособокие звезды. Яснее светились огни на железнодорожной станции, теснее и дружнее сдвинулись многоэтажные дома города, и лишь по берегу реки фонари все еще плавали желтками в яично-белесом испарении. Холмы, все отчетливей проступавшие за станцией, как всегда, полны были тайной задумчивости и значения, и гуще всюду светились фонари и окна окраинных деревянных поселков.
Со станции слышались объявления – как раз принимали поезд на Ленинград, и Сошнину до крику захотелось уехать на край света, уехать тихо, тайком ото всех, прежде всего от себя. Он еще раз позавидовал тем, кто куда-то и зачем-то ехал, были у людей какие-то цели, занятия, думы, что-то или кто-то тянул их или толкал вдаль, в дорогу и, может быть, где-то даже ждал…
В половине двенадцатого со станции Вейск отправлялся напомаженный фирменный поезд на Москву – «Заря севера», и возле раскрытых ворот задом к перрону почтительной чередой стояли разных марок машины, среди них черная «Волга», по номеру давно известная Сошнину – на этой машине возили важного ныне человека в городе – Володю Горячева.
Дядя Володи Горячева был начальником Вейского отделения железной дороги, крутой, видный местный руководитель и общественный деятель, много полезного делавший для транспорта, города и народа. Жена его, Алевтина Ивановна, добрейшей души человек, отчего-то не могла рожать, и, когда в родной деревне Горячевке умерла многодетная сестра Горячева, решено было взять из деревни младшенького, Володю. И взяли. И полюбили. И растили, балуя.
