Джон написал ей о Кэро, о своих надеждах и пока скромных достижениях.
— Этого рода красота не в моем вкусе, Рэн, — заметил Вэнрайль после того, как внимательно рассмотрел фотографии Кэро, присланные Джоном, и бесчисленные ее портреты в иллюстрированных журналах.
— Я припоминаю, что она была здесь с год тому назад. Если память мне не изменяет, это — очень ученая и мудрая юная девица и о ней тут поднялся целый вихрь разговоров и сплетен. Не было мужчины, который бы не влюбился в нее. Сознаюсь, я несколько предубежден. Не люблю этот тип. Слишком много театральности. Мне нравится, когда у женщины есть волосы… — он посмотрел на Ирэн, погруженную в чтение письма Джона, и добавил нежно: — волосы, в которые мужчина может зарыться лицом. А эта молодая особа со стриженой головой имеет какой-то ощипанный вид. И этот клочок тюля, который носит громкое название платья…
— О, милый, право же, она очень хорошенькая, — заступилась Ирэн.
— Не сравню с тобой, — возразил Вэнрайль, целуя ее руку.
— Ты слеп и глух, мой друг, как все истинно любящие мужья, — сказала она ласково. — Но, право же, Ричард, эта девочка очень красива, если даже ее красота и немного необычного типа.
— Раз она нравится Джону, то и слава Богу, — сказал Вэнрайль. — Во всяком случае, его мнение разделяет множество людей, и ему, должно быть, не без труда удалось завоевать эту леди.
— А что говорили о ней здесь, в Америке? — спросила Ирэн.
Вэнрайль погладил подбородок.
— Кто? Мужчины?
— Все.
Он на минуту остановил взгляд на жене, потом стал смотреть в пространство.
— Да так, ничего особенного: красавица, эксцентричная, — все, что ты находишь сама.
— А нравилась она людям?
Вэнрайль рассмеялся.
— Женщины — прирожденные юристы, Рэн! Целый синклит адвокатов не сумел бы учинить такого допроса! Милая моя, мисс Кэрлью чествовали, писали о ней в газетах, ругали — и обожали, и я думаю, половина тех подвигов, который ей приписывали, ей никогда и в голову не приходила. А говоря коротко, она — продукт времени и среды. Все девушки теперь пьют, сокрушают «условности» только для того, чтобы насладиться грохотом, а потом умудряются в девяти случаях из десяти выйти сухими из воды и стать солидными дамами и, будем надеяться, счастливыми до конца своих дней.
— Так что Кэролайн Кэрлью — одна из «передовых девиц», — заметила, задумавшись, Ирэн.
Подняв голову, она встретила взгляд мужа.
— А странно, что она обручилась с Джоном, если, как ты говоришь, ее любило такое множество мужчин. Потому что, хотя родители склонны видеть в детях необыкновенные достоинства, но я должна сказать, в Джоне нет ничего такого, что исключительно очаровывало бы людей. Он недурен собой, способный мальчик, и в нем, я бы сказала, многое еще не разбужено. Для Джона до сих пор существовал один интерес в жизни — удовлетворение честолюбия. Женщины ничего не значили для него, все казались одинаковыми. Скажет, бывало, про какую-нибудь девушку: «ужасно хорошенькая» или: «отличная спортсменка» — и больше ничего за этим не крылось.
— Ну, а теперь он, очевидно, «проснулся», — вставил Вэнрайль. — Безмерно влюблен, вероятно, а?
Ирэн покачала головой.
— Ричард, вот это-то мне и странно! Джон пишет несколько строк о том, что он жених, что ему страшно повезло, что по прилагаемой последней фотографии Кэро мы сами можем судить, как она прелестна. А затем с большим увлечением пускается рассуждать подробно о политическом моменте, о падении кабинета и так далее…
Вэнрайль привстал, взял тихонько из ее рук письмо и принялся читать его.
Затем взял обе руки Ирэн в свои.
— Рэн, первый жизненный конфликт иногда толкает человека на низкие поступки или просто нелепые. Джон пока не делает ни тех, ни других. Может быть, он смотрит на нас сверху вниз, теперь, когда, по его понятиям, сумел упрочить свое положение без нашей помощи. Я склонен подозревать в нем такие чувства. Но не обручился же он только для того, чтобы иметь право так чувствовать! Отчего ты мучаешься и выдумываешь что-то, когда он говорит, что счастлив, и сразу написал тебе такое милое дружеское письмо?
— Отчего? — повторила Ирэн, улыбаясь дрожащими губами. — Да оттого, вероятно, что у женщины идиотские идеи относительно того, какова должна быть истинная любовь. И оттого, что я… так больно задела его юное самолюбие.
— Ты задела кое-что посерьезнее моего «юного самолюбия», когда он родился и ты меня прогнала, — сказал Вэнрайль угрюмо. — Но я не мучил тебя так, как этот мальчик. То ты страдаешь из-за того, что он не желает понять и простить нашего прошлого и не пишет ни слова. То он пишет, — но в письме его говорится только о нем самом и ни слова о нас — и это тебя тоже волнует! Милая моя, тебе давно пора было вернуться домой к мужу, уж хотя бы для того, чтобы, браня тебя, он заставил тебя быть умнее! Джон счастлив, можно сказать, торжествует. Он имеет невесту, не сегодня-завтра получит должность. Он может оставить в покое грехи родителей! Нет, нет, Рэн, нечего тебе хмуриться и смотреть в сторону с видом страдающей мадонны! Я предпочитаю, чтобы ты была похожа на простую смертную, на мою жену! Джон идет своей собственной дорогой, и поверь мне, дорогая, ему и в голову не приходит, что его кто-нибудь может жалеть! Наоборот — он избранник, счастливец, который снисходительно жалеет других! Для человека его склада — да еще в этом глупом возрасте — нет лучше такого положения вещей. Пускай же все идет своим чередом. Напиши ему в ответ, что мы страшно рады за него, добавь, что, если выпадет когда-нибудь трудная минута и понадобится помощь — пусть вспомнит о нас. Эта девушка может составить его счастье, а может и вызвать катастрофу. Джону было бы это полезно. Ему слишком легко до сих пор давалась жизнь, дорога была проложена, и звук его собственных шагов заглушал для него шаги других. Он забывал, что каждый имеет право идти своим путем. Думается мне, что Кэролайн, которой жизнь представляется, вероятно, чем-то вроде Саломеи, пляшущей фокстрот, внесет нечто новое и довольно быстро заставит Джона забыть девиз «грешники должны быть наказаны». Знаю, ты про себя думаешь, что отец никогда не понимал и не поймет Джона, что отец не знает снисхождения! Рэн, дорогая моя, всем матерям следовало бы хорошенько усвоить одно — и твердо держаться этого всегда, не уступая позиции ни при каких обстоятельствах: матери имеют право на личную жизнь, что бы там ни говорили дети! И не обязаны покупать свободу ценою страдания, как поступила ты. Жизнь — для молодых? — Что же, пускай пользуются ею. Но если кто-то в восемьдесят лет еще имеет шанс выиграть в этой игре и если он играет честно, — не мешайте ему быть счастливым и делать счастливым и других!
