Гадальщик неподвижно уставился на старшину рыбаков, потом перевел взгляд на Чэна:
– Говори, юноша, наши действия зависят от того, что ты нам сейчас сообщишь.
– С восходом солнца ханский двор покинет столицу, – сказал Чэн. – На охране дворца и сторожевых башен останутся десять тысяч татар, две тысячи длиннобородых семуженей и китайское ван-ки. Наши солдаты начнут бой, они бросятся к воротам и уничтожат находящихся там врагов. Это случится сразу после того, как будет убит Ахмед.
– Кто же совершит такое опасное и святое дело? – воскликнул Бао.
– Да, да… Кто они? Ведь не юйши какие-нибудь?.. Мы хотим знать их имена! – присоединился к нему старик.
Чэн наблюдал за желтой сморщенной рукой Синь-чжи, бросающего перед собой игральные кости, и молчал. Он вспомнил предупреждение Вэя. Странно… Старшина не вполне доверяет этим людям? Может быть, он прав, и сейчас нужно быть особенно осторожным.
– Вы нарушаете ханский закон, играя на деньги в людном трактире, и рискуете попасть в тюрьму. Герои, решившие избавить свет от кровожадного демона, рискуют головами. Но больше всех могут поплатиться тысячи простых ханьцев, которые в смелом порыве выйдут на улицы и окажутся беззащитными.
Вэй сидел, опустив голову. Три пары глаз уперлись в лицо Чэна. Старик злобно зашипел. Бао недобро усмехнулся. Смуглое лицо главаря разбойников медленно наливалось кровью.
– Не обижайтесь, почтенные, прошу вас. Может быть, вы найдете возможным умерить свой гнев, но, к сожалению, я говорю только то, что мне приказали передать. Извините, но вы сами понимаете…
Гадальщик Синь-чжи перебил язвительно:
– Ты еще не монах, парень? Такие святоши с длинным языком нужны, чтобы проповедовать добродетельную жизнь где-нибудь в захолустье дуракам и пьяницам.
Вэй сказал, холодно взглянув на Синь-чжи:
– Чэн прав: он должен выполнять приказания старших и не говорить лишнего. Юноша предан нашему делу. Не следует напрасно упрекать его.
– Ладно, хватит спорить! – Ши Чун сгреб кости широкой ладонью и спрятал их за пазуху.
Когда пятеро заговорщиков собрались уходить, недалеко от них поднялись из-за столика двое в войлочных накидках. Двое встали у двери, третий подошел к Вану Плешивому и показал ему медную пайцзу сыщика. Ван побледнел и угодливо спросил:
– Чем могу служить, почтенный?
– Мы готовимся поразить нерадивых и дерзких, нарушающих законы и установления.
– Но, мне кажется, все в пределах… – начал Ван.
– Помолчи, трактирщик. Вон тот, с горлом, как у дикого гуся, распевал песни, стучал в барабан, бренчал на струнах и достоин наказания, ибо великий хан сказал: «Я покорил вас с оружием в руках, и потому в домах ваших неуместно веселье, а должны царить молчание и тишина». Затем тот же горлан и с ним еще четверо играли в кости, и все пятеро достойны наказания, ибо великий хан сказал: «То, что принадлежит вам, – мое, а потому если вы играете, то играете моей собственностью». И далее – у многих присутствующих здесь я видел нанизанные на шнурок медные цини, что являет собой государственное преступление как нежелание пользоваться при покупке и продаже новыми бумажными деньгами с ханской печатью. Также подлежат наказанию мужчины и женщины, поощрявшие пение и музыку, твой наглый раб, подавший певцу инструмент со струнами, и ты сам, трактирщик, допустивший все это.
Ван Плешивый низко склонился перед сыщиком:
– Не губите нас, господин! Мы не хотели сделать ничего дурного. Я отблагодарю вас и ваших товарищей. Наконец вы ведь ханьцы – дети нашей страны…
– Помолчи, трактирщик! – прикрикнул человек в войлочной накидке и продолжал: – Указанные мною будут взяты под стражу, наказаны бамбуковой планкой и отправлены в подземную тюрьму. При выяснении особых обстоятельств им будет присуждено одно из тяжелых наказаний: клеймение лица, отрезание носа, отрубание ног или смертная казнь.
Сыщик смотрел прямо перед собой жестоким взглядом честного исполнителя, стоял крепко, смело, уверенно, сжав челюсти и уперев кулаки в бока. Он знал, что никто не возразит и не посмеет сопротивляться. Сейчас он олицетворяет закон великого хана, и сопротивление ему карается только смертью.
В трактире воцарилась тягостная тишина. Замолчали даже пьяные. В бессильной ярости, напрягая могучие руки, молчал Ван Плешивый. Беззвучно заплакала поникшая Хун-тао. Гадальщик Синь-чжи, изогнувшись, походил на застывшую пиявку. Черные зрачки Бао расширились, как у хищника, попавшего в западню. Словно каменный, сидел старшина Вэй.
Прижав затылок к стене, стараясь сдержать дрожь отчаянья, Чэн пытался успокоиться, следуя наставлениям мудрого Гао, владевшего искусством сосредоточения. Но одна мысль стремительным черным вихрем сметала остальные лихорадочно скачущие мысли. Все погибло! Юноша зашатался, воля его таяла.
Неожиданно от сильного толчка он повалился на сидевшего рядом Вэя.
Ши Чун схватил тяжелую деревянную скамейку, бросил ее в сыщика, стоявшего у двери, и, выхватив нож, как тигр, прыгнул на другого.
Третий сыщик достал из-под накидки короткий меч, ударил трактирщика и хотел бежать. С яростным рычанием Ван Плешивый обрушил ему на голову костистый кулак.
Несколько мгновений тени метались по потолку и стенам. Хрипение, стоны, пронзительный женский визг… Когда Чэн опомнился, трое сыщиков уже валялись на полу, задушенные и растерзанные.
Ши Чун стоял над ними, тяжело дыша, а трактирщик, ругаясь, ощупывал правый бок, набухший от крови.
Люди столпились у выхода, стремясь быстрее покинуть злосчастный трактир. Они с ужасом смотрели на искаженные лица убитых и на блестевшую тусклой медью пайцзу грозного монгольского хана.
– Всем вернуться на свои места! – раздался повелительный голос Вэя.
Ши Чун стал на пороге, держа в руке окровавленный нож, и свирепо скалил заостренные зубы.
– Слушайте меня, – сказал Вэй. – Близится час тушения огней. Сюда может зайти отряд стражников. Хозяин Ван, прикажи Цзану и другим парням оттащить трупы и утопить их в отхожем месте. Вы все, видевшие происшедшее здесь, по двое или по трое не спеша пойдете к берегу канала. Там мои рыбаки довезут вас до реки, переправят на другую сторону и покажут, где вам пока находиться. Никто сегодня не будет ночевать дома…
Среди посетителей трактира послышался ропот, женщины заплакали, некоторые мужчины возмущенно возвысили голоса.
