Он кивнул.
А утром не пошел на работу — натертые и сбитые в кровь ноги распухли и болели так, что Ренну с трудом удалось доковылять до уборной. Мать ушла на работу с рассветом, все еще не остыв от ночного гнева. Сестра задержалась, смерила его взглядом, проворчала под нос: «Хорош.» — и только после этого выскользнула за дверь.
Позвонив на работу и предупредив, что один день отлежится, Ренн растянулся на диване. Отец принес ему примочки для ног и принялся хлопотать у плиты.
Наверное, Ренн задремал, потому что трель сенсора: «К вам гость. К вам гость.» — прозвучала смутно. Он даже не пошевелился.
Несколько минут спустя в комнату заглянул отец.
— Ренн, — голос его звучал взволнованно. — Ренн, ты спишь? Сынок?
— Нет, — он приподнялся на локте. — Что случилось?
— Тут, — отец выглядел сбитым с толку, — к тебе пришли… Ты… хоть немного приведи себя в порядок. Все-таки женщина.
Ренн сел на диване. Недоброе предчувствие кольнуло в сердце. Женщина. Не может быть.
Предчувствие переросло в уверенность, когда на пороге возникла та самая клиентка с огромным букетом ярко-палевых адистов*. Она улыбалась и выглядела… наверное, роскошно и сногсшибательно, но Ренн смотрел на нее чуть ли не с ужасом.
— Привет, малыш, — как ни в чем не бывало, сказала она, проходя в комнату. — Помнишь меня?
Он вжался в спинку дивана, молча кивнул.
— И я тебя… забыть не могу. Ты… удивительный. Не такой, как… как остальные. Твой отец сказал, что ты болен. Что случилось? Ты простыл или…
Ренн невольно бросил взгляд на прикрытые пледом ноги и тем себя выдал.
— Ах, — гостья несколько небрежно сунула его отцу букет, вынудив того уйти в поисках вазы. Миг — и она сидит на диване. Еще миг — плед откинут в сторону, а она завладела босой ступней Ренна, рассматривая мозоли и стертую кожу.
— Бедненький. Больно?
— Н-нет, — он попытался вытянуть ногу из чужих рук. — Я… уже все прошло. Просто… я устал… Мне… вы тут ни при чем.
— Милый мальчик, — женщина легонько погладила его стопу, провела маникюром по пальцам, пощекотав снизу и только после этого осторожно, как ценную вещь, положила его ногу под плед. — Ты так мило краснеешь… Это я виновата. Выкинула тебя из машины… Но и ты тоже повел себя не совсем хорошо. Мы же только целовались. И мне казалось, тебе понравилось.
Она придвинулась ближе. Ренн готов был слиться с диванной обивкой.
— Ну, не упрямься, малыш. — холеная рука коснулась его щеки, скользнула к подбородку, ухватив его цепкими ноготками. — Ты такой милый… даже когда злишься. И целуешься просто божественно. Твои губы…
При свете дня она оказалась старше, чем была. Лет, наверное, тридцати или даже больше. Высокая, плотная, слегка склонная к полноте. Коротко остриженные волосы уложены волнами с нарочитой небрежностью. Глаза подведены, но на скулах ни следа пудры или румян. В светлых глазах плавали льдинки. От нее веяло силой и властью. Той силой, которая гнет, но не ломает, и которой так приятно подчиняться…
— Ну же. Будь хорошим мальчиком и не упрямься, а иди ко мне.
Но Ренна словно парализовало. Тогда она взяла его за плечи, опрокинула на диван, вдавливая в подушку, наваливаясь сверху, лишая сил и воли к сопротивлению.
Нет.
Прекрати.
Не думай. Забудь.
Ха, легко сказать. Такое не забывается.
Первый удар по щеке вышел слабым. Второй — уже лучше. Третий — совсем хлестким, от него на глаза навернулись слезы. Прикусив губу, Айвен со всех ног ринулся прочь.
Лейа оторопело смотрела ему вслед. Что на парня нашло?
Группа пришла со стрельб и уже успела переодеться и сдать оружие. Айвен ворвался в толпу, как будто за ним гнались, не отвечая на вопросы. Вытянулся перед кептеной Ким:
— Виноват, кептена. Отстал, кептена. Готов понести наказание.
— Вольно. Отстрелялись вы на «отлично», курсант Гор. Так что только один наряд вне очереди.
— Есть, кептена.
Лейа тихо наблюдала издалека. Девушка думала о том, как меняется Айвен. Каким мягким, добрым, любящим братом предстал он перед нею, когда рассказывал о сестре. Каким испуганным, затравленным был там, в коридоре, когда, думая, что его никто не видит, лупил себя по щекам. И каким равнодушно-молодцеватым, типичным курсантом стоял тут навытяжку.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Когда же ты настоящий, Айвен Гор? И кто ты вообще?
Вечером с работы пришла мать, и ей тотчас все было доложено. Причем докладывал не отец, а сама Оория, оставшаяся до вечера. Ренна на семейный совет не позвали. Он сидел в своей комнате, на том самом диване, обхватив колени руками, и старался успокоиться. Ему было страшно и противно. Он все еще чувствовал руки и губы женщины на своем теле.
— Ренн, — в комнату заглянула сестра. — Иди сюда. Тебя мама зовет.
— Не пойду.
— Вот еще. Будет он упрямиться. — сестра прошла в комнату, решительно взяла его за запястье. — Пошли, я кому сказала?
— Не хочу. Уходи.
— Глупый мальчишка. Тогда все сюда придут. Ты все портишь своим упрямством. Пошли. — сестра дернула изо всех сил, стаскивая его с дивана. — Я тебя, — пыхтела она, — все равно притащу… Я сказала, что приведу — и приведу. Да пошел ты.
Драться с девушкой, да еще и родной сестрой Ренн не мог. Поднять руку на женщину вообще было чревато неприятностями с законом. И все-таки он какое-то время упирался, так что сестре пришлось применить силу. Чуть ли не пинками она заставила его выпрямиться, кое-как одеться и втолкнула в зал.
Они сидели за наскоро накрытым столом — запеченное мясо, парочка салатиков, овощная и сырная нарезка, фрукты в вазочке, в бокалах вино. Сконфуженный отец, не знающий, куда девать руки. Гордая, как при вручении правительственной награды, мать. И она.
Та женщина. Она сидела между его родителями и смотрела в упор, не отводя глаз. И было что-то в ее взгляде такое, отчего Ренн оцепенел, глядя на нее, как пушистик на полоза.
Пока они смотрели друг на друга, медленно поднялась мать. Подошла, взяла его за руку.
— Сынок… мы только что узнали потрясающую новость. Госпожа просит твоей Оория руки. Это такая честь. Ты согласен?
— Нет.
Двигаться приходилось осторожно, короткими перебежками, от укрытия к укрытию. Порой они падали, ныряя под защиту обломков каменных стен, раскуроченной мостовой, куч мусора — если им казалось, что где-то рядом враг.
Трое суток назад сюда слили несколько цистерн возбудителя сорокачасовой трясучки — болезни, которая поражала нервную систему. Летучие пары проникали в питьевую воду, в испарения, в приготавливаемую пищу и на сорок часов выводили человека из строя. Сорок часов непрерывных припадков и судорог, как правило, заканчивались полным нервным истощением. Оставалось потом пройти и «собрать урожай» — людей, у которых не было сил даже шевелиться.
Отряд Роя Линка вместе с тремя другими проводил зачистку местности. Эта часть города была почти захвачена. Повстанцы отступали, огрызаясь и цепляясь за каждый дом, каждое окно. Многие оставались, задерживая продвижение «котов». И тем приходилось тратить драгоценное время, прочесывая все вокруг. Сорокачасовая трясучка существенно ослабила противника, но не стоило его недооценивать. Доказательством тому служили уличные бои, для подавления которых как раз и понадобилось применять биологическое оружие.
Дом на углу показался Рою подозрительным. Слишком много уцелело в нем стекол, в том числе и на первом этаже, хотя нижние этажи и витрины многочисленных лавочек при уличных боях лишались стекол самыми первыми. А этот стоит, как ни в чем не бывало. Даже две парные входные двери — и те не выломаны, не кое-как прикрыты и тем более не прислонены к косяку — и те всего лишь аккуратно замкнуты.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Интуиция редко подводила Роя Линка, и вот сейчас она возопила в полный голос — дом нельзя трогать. Его стоит обойти стороной. Он не такой, как все, а значит, намного опаснее. От его соседей знаешь, чего ожидать — засады или следов спешного отступления. А здесь… Нет, лучше не знать.
