Читаем без скачивания На верхней Масловке - Дина Рубина

У них родилось четверо детей… Троим придумайте какую-нибудь судьбу, дело ваше. А старший… Старший сын, художник левого толка, очень талантливый человек, исчез в тридцать восьмом году… Сгинул за кожаными спинами… За ним пришли ночью… Больше я его не видела… Это был Сашин отец, отец моей дочери… Странно, что – его, а не меня. У меня-то и в те времена язык болтался без привязи. А он всегда был так осторожен, слова лишнего не скажет… Да… Очевидно, как более талантливый человек, он был опаснее меня. Талантливые всегда чрезвычайно опасны в обществе кожаных спин… Потом долго тягали домработницу Олюню, выясняли – не упоминают ли хозяева иностранных имен в разговорах. Олюня честно призналась – упоминают: «Мане… Деха… да ще трэтий с ими – Ван Хох!»…

– Душно… Откройте форточку, Нина, вон тем шестом, в углу… Спасибо…

Анна Борисовна бормотала, прикрыв глаза, в полусне:

– Итак, буддист, студент, влюбленный, да… Он долго прожил, всю жизнь поддерживал связь с тем монастырем и исповедовал буддийскую веру… Кажется, в сон… клонит… По поводу веры – тут забавная штука… Наш здешний форматор Ленька… болван отпетый, но хороший человек… Формует – никогда не знает, кого формует, ему неинтересно. Прекрасный форматор… Им дано умножить произведение, понимаете? Сопричастность в искусстве – это тоже тема для повести… Сопричастность… Набрасывают на скульптуру… сбивают молотком, стамесками… кусковая форма… разделяют на части…

Она умолкла и спустя минуту стала дышать ровнее. Нина обернулась – в дверях стоял Петя, одетый, в шапке, и, должно быть, давно уже стоял.

– Петя, что это было? – шепотом спросила она.

– Понятия не имею, – ответил он тихо. – Впервые эту историю слышу.

– Может быть, она бредит?

– Анна Борисовна никогда не бредит, – строго сказал Петя.

* * * *

Вначале, возвращаясь домой, она дважды шлепала ладонью по кнопке звонка коротко и требовательно: открывай! Позже уговорились отворять дверь своим ключом – не отвлекать друг друга от работы.

Нина бесшумно вставила ключ в замочную лунку, повернула и вошла в коридор.

Матвей сидел в кресле, зябко кутаясь в Нинину шаль, и задумчиво рассматривал развернутые на столе альбомы.

Нина молча сняла перчатки, устало принялась разматьвать шарф, легкими хомутами ложившийся на плечи.

– Ну, милый, устала? – спросил Матвей, не отрывая взгляда от репродукций.

– Матвей, – строго и тихо сказала Нина, – Знаешь, он святой.

– Кто? – рассеянно спросил тот.

– Петр…

– Апостол? – так же рассеянно пробормотал Матвей.

– Какой апостол?! – раздраженно воскликнула она, держа правый снятый сапог, – Я говорю о Пете!

– А… Милый, подойди-ка сюда…

И когда Нина встала рядом, он, не поднимаясь, обнял ее за талию и спросил, кивая на репродукции:

– Какая тебе больше нравится?

– Никакая, – тихо, враждебно проговорила Мина. – Я устала и есть хочу.

Она поплелась на кухню, и минут пять там звякали тарелки, хлопала дверца холодильника, дышал закипающий чайник.

Матвей посидел еще, переводя неторопливый взгляд с автопортрета Курбэ на предполагаемый автопортрет Эль Греко, потом поднялся и пошел на кухню. Нина сидела спиною к нему и на шаги не обернулась. Матвей сел напротив и увидел, что она пристально, изучающе смотрит на курящийся парок горячего чая над чашкой.

– Ты что-то расстроена, милый?

– Сегодня видела, как он ее моет.

– А… Я же говорил тебе, Петя выполняет при ней тяжелую и малоприятную…

– Тебе не понять, – сухо оборвала его Нина. – А я это хорошо знаю, у нас мама лежала перед смертью полтора года… Я… я не представляла, что он делает все сам.

Матвей молча погладил ее по жесткому, словно закоченевшему плечу. Включил переносной телевизор на холодильнике. На экране, под ритмичное стрекотание банджо синхронно выделывали ногами два совершенно одинаковых человечка в канотье. Слаженность их движении казалась отточенной до заводной механистичности.

– Выключи, – попросила она, – в этом образчике одинаковости есть что-то страшное. Какое-то веселое надругательство над идеей неповторимости человека…

Соорудив из сдвинутых ладоней крышу над чашкой, она устало следила, как меж пальцев прорастают зыбкие ростки пара.

– Слушай… Мне кажется, ты напрасно унес из мастерской портрет старухи. Она лежала, рассматривала его и время от времени добавляла еще что-нибудь на тему твоей гениальности. Это ее развлекало.

– Ты же знаешь – я не могу работать там. Меня раздражает проходной двор за спиной… Знаешь, что по этому поводу говорил Сезанн?..

– Это ее развлекало… – повторила Нина, будто не слыша. – К тому же она, кажется, отлично понимает, что скоро умрет, и уже раз пять спрашивала меня с беспокойством, успеешь ли ты закончить портрет.

– Успею… Мне больше не нужна модель.

– Не нужна, – спокойно повторила Нина, изучая парок, упрямо пробивающийся меж пальцами.

Он поцеловал ее в затылок, в густые пряди черных волос и проговорил ласково:

– Устала… Милый мой, бедный, колючий… Загоняли человека. Ложись спать. Мне нужно, чтобы завтра ты хорошо выглядела. Холст уже высох, завтра начинаем!

– Нет, – вдруг твердо сказала Нина. – Извини, завтра не получится.

– Как?… – Лицо у него стало обескураженным, как у ребенка, не понимающего, отчего нельзя унести понравившуюся в магазине игрушку. – Как… Нина… у меня холст высох… Все готово… – – Извини, – повторила она твердо и сухо. – Но ты, кажется, забыл, что я кроме позирования занимаюсь в жизни еще кое-какими пустяками. Завтра мне некогда.

Она поднялась и ушла стелить себе, и пока стелила, прислушивалась к тишине на кухне, представляя, как сидит там Матвей, сгорбившись, водит перепачканным краской пальцем по клеенке и бормочет виновато одними губами.

Не выдержала и пошла на кухню – сдаваться. Матвей полулежал на стуле в предельно неудобной позе и, подняв высоко босую ногу, рассматривал собственную пятку, глубокомысленно вращая ею так и сяк. Несколько секунд Нина наблюдала за ним со странным выражением на лице.

– Чем ты занят? – наконец спросила она с тихой оторопью. Не поворачивая головы, он спокойно ответил:

– Изучаю, как раскладывается светотень на ноге, если свет падает сверху слева…

* * * *

На рассвете какой-то скворец за окном затеял длинный разговор, упорно и убедительно повторяя одно и то же коленце, похожее на слово «юриспруденция». Это напоминало сцену из допотопной пьесы прошлых веков: бедный племянник открывает душу богатой тетушке –так, мол, и так, мечтаю посвятить жизнь свою и помыслы свои театру. А тетка насупилась и долдонит: нет, милый, юриспруденция, только юриспруденция! А то помру и гроша ломаного не откажу!

…Сидя в кресле, Петя смотрел на уснувшую Анну Борисовну. Ее похудевшее лицо напоминало маску древнегреческого трагика. Огромный нос вздымался величественно, как мачта парусника, выброшенного на скалы. Кудри совершенно снежного тона клубились на подушке.

Она театрально красива, подумал Петя, такой красивой она в молодости не была. Собственно, всю жизнь она была уродом, но всегда кружила головы. Чем брала? Да все тем же: дьявольским умом, талантом и могучей, необоримой любовью к каждому мгновению жизни. Она жила в полной мере каждую минуту, были на дворе весна, зима, молодость, старость, оттепель или культ. Она выжила там, где скукожились от страха тысячи, десятки тысяч других, потому что никогда не боялась, только любила или ненавидела. Она намного пережила свою дочь, уже пережила своего неприкаянного внука и тебя, убогого, пережила бы давным-давно, если 6 не подкармливала сама крохами, глоточками своей неиссякаемой жизненной силы. Так подкармливают приблудного облезлого кота – из жалости.

Хотя нельзя сказать, что сам он, Петя, всегда был нищим. Молодость? Была, отчего же, была, была, мы не бедные, все как у людей: вылазки за город всем курсом, одурелый счастливый гогот в электричке, костерки меж берез, непременная гитара: «Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке…»

Кое-кто из курса очень даже не пропал. Хотя никто не стал бы спорить, что любимцем Мастера был он, Петя. Да, не будем скромничать, на нас возлагали. Уже на третьем, на четвертом курсе с легкой руки Мастера пошли в солидных журналах Петины статьи, сильно, впрочем, покалеченные редакторским скальпелем. (Петя, ну что вы цепляетесь за эти несчастные абзацы, как черт за грешную душу? Гусей дразните? Красуетесь гражданской отвагой? Послушайте битого жизнью человека: лет через десять перейдете в другую весовую категорию и все сможете сказать. В пределах, конечно, разумного. Вы же знаете – всем нельзя, но кое-кому можно… Вы женаты?.. Вот видите. Вам еще, дружочек мой, думать не о ком… Вот доживите до этого «можно» и тогда сами увидите, что можно бы можно, да не нужно… Так-то, Петя… А статья, между прочим, и без вашего оппозиционного душка вовсе недурна… Вот тут мы еще… эту фразочку едкую тоже не стоит… И вступление излишне. Родной мой, не трепыхайтесь, – излишне. Тон очень вызывающий… Вот так отлично будет, сразу с этих слов: «Когда театр празднует столетие…» Вот… Я бы, знаете, даже поздравил вас. Вам сколько – двадцать? Ну, родной, перед вами несжатая нива. Жните, жните, только осторожно. И чужого надела трогать не нужно… Вы слушайте своего Мастера, он человек умный и хорошо знает правила игры, а то вы склонны переть, простите, на рожон… Так бывает с провинциалами. Ведь вы провинциал?.. А откуда? У-у, какая даль! Это сколько поездом – суток пять? Но я всегда говорил, что только в провинциалах сохранились наивная страсть и желание переделать жизнь вокруг себя. У вас там, в провинции, маленьких городках, атмосфера не загазована, не такой столб пыли, звезды видней… Ну что ж, Петя, впредь несите к нам материалы, почитаем, а то и напечатаем. Только учтите, мне до пенсии еще три года здесь сидеть…)