– Пора спать… – намекнула Соня.
– Я еще посижу, – отозвался Головин и уткнулся в свои бумаги.
– А мне грустно, – упрямо сказала Соня, – а у меня плохое настроение. А я тебя жду.
Алексей Юрьевич за своим столом немного напрягся и замер, стал похож на солдатика, позирующего фотографу на фоне полкового знамени. Между ними было не принято, чтобы она проявляла свои желания так открыто, и Головину было неприятно удивительно – что-то происходит не так, как обычно.
– Никаких причин для плохого настроения у тебя нет, – ответил Алексей Юрьевич, – и… зачем ты меня ждешь? Сегодня не суббота…
Все свои дела Алексей Юрьевич делил по принципу Эйзенхауэра – на важные и срочные, важные и несрочные, неважные, но срочные, неважные и несрочные. Интимные отношения, как и все в их жизни, подчинялись удобным правилам. По расписанию любовь была по субботам – дело неважное, но срочное. А любовь вне расписания была делом неважным и несрочным.
– Со-ня, сегодня не суббота, – за дверью кабинета шепотом передразнила Соня и медленно, со вкусом, показала двери язык.
Когда Алексей Юрьевич пришел из душа, голый по пояс, обмотанный полотенцем, Соня раздраженно фыркнула – тринадцать лет он приходит к ней в полотенце. Или пятьдесят, или сто. Полотенца, правда, разные. Сегодня синее. С неожиданной придирчивой злостью она посмотрела на мужа как на чужого – слишком худой и ноги коротковаты, и… и как ни смешно, уши все-таки немного торчат.
– Ты меня любишь? – спросила Соня, стараясь сдержать раздражение и быстренько настроиться на любовь.
– Э-э… – помедлив, ответил Алексей Юрьевич.
Ну а что она ожидала услышать, страстное «люблю-люблю»? Никогда он ничего такого не говорил.
– А если бы я тебе изменила?..
– Соня, что за детский сад?
– Ну пожалуйста, ну скажи, ну что было бы… ну что тебе трудно, что ли, – тоненько тянула Соня, водя пальцем по его груди.
– Выгнал бы без выходного пособия, – сказал Головин и повернулся к ней спиной, отведя ее руку. – Со-ня… Сегодня НЕ суббота.
Спустя минуту он уже спал, а Соня лежала рядом с ним и смешливо думала: Алексей Юрьевич Головин запрограммирован на сексуальное возбуждение по субботам, а в остальное время не включается ни за что, как ни щелкай пультом.
…Окажись Соня и Головин в постели перед кинокамерой, происходящее между ними никак не потянуло бы на камасут-ру. И на журнал «Плэйбой», и на Песнь Песней, и на среднего качества эротический фильм, да и на добротную любовную сцену не потянуло бы… Страсти, вздохов, стонов, замирания сердца – чего не было, того не было. И он не осыпал ее страстными поцелуями до и благодарными после. Все, что происходило в кровати шириной сто восемьдесят сантиметров на несовременном белоснежном постельном белье, можно было назвать одним словом – НОРМАЛЬНО.
В первые месяцы брака Алексей Юрьевич очень старался, чтобы его юная жена научилась правильному сексу. Правильный секс для него был как правильный подъем в гору на лыжах. Как будто идешь со своим спутником параллельно – раз-два, раз-два, и оба одновременно на вершине.
А Соня никак не могла добраться до вершины – отставала, торопилась, падала, пыталась снова семенить вслед за ним, а то и вовсе садилась у подножия и говорила «брось меня». Но спортсмены не бросают отставших по дороге, и Головин терпеливо ждал ее, как ждут слабых, чтобы покорить вершину вместе. Он ждал и так вдумчиво наблюдал за ее реакциями, как будто Соня была дрессированным микроорганизмом, над которым он проводил серию экспериментов.
Но микроорганизм не вполне оправдывал его ожидания. Если Соня все-таки добиралась до пика, то ее долгожданный отклик был таким незначительным, словно реакция земли на извержение вулкана за многие тысячи километров, – так, едва заметное колебание или просто вздох. Неужели этот вздох – все, чем она может отплатить мужу за всю его заботу?.. Соне было неловко, что он тратит на нее так много времени, а получает такой незначительный результат, она все больше зажималась и все ловчее играла с Головиным в вежливую игру «мне было ОЧЕНЬ хорошо, спасибо большое, до свидания».
Но так напряженно было в самом начале их жизни, а затем, так и не научившись тому, чего он так методично от нее добивался, она вдруг осмелела и открыла свой собственный способ получать резкое мгновенное удовольствие. Удовольствие это было весьма скромным, и сам Головин играл в нем чисто техническую роль, ТАКОЕ удовольствие она могла бы получить и самостоятельно, без него, но… она прочитала кое-какую литературу и поняла: с ней происходит то же, что с большинством женщин. Так что зря она совестилась, что не может ответить Алексею Юрьевичу как нужно и притворяется. ВСЕ притворяются или почти все.
С годами интерес Алексея Юрьевича к ней закономерно уменьшался, секс все больше одомашнивался, в их интимном расписании довольно давно уже остались только субботы, но Соню это нисколько не печалило, – секс было не то, что занимало ее с утра до вечера. Если под успехом понимать движение от худшего к не такому худшему, то Сонина интимная жизнь была очень успешной, и на сегодняшний день, по тестам женских журналов (поставьте оценку своей сексуальной жизни по пунктам «желание», «регулярность» и «оргазм»), Соня выставила бы себе твердые четверки. В любви Головин был очень вежлив, он как будто всегда шел на полшага сзади нее, внимательно приглядываясь, все ли он правильно делает и чего бы ей еще хотелось. Соне кое-чего хотелось, а именно – чтобы он не был таким вежливым и чтобы было безумие, и страсть, и подчинение, но мало ли чего хочется… Кто сказал, что безумие и страсть достаются всем? Кто сказал, что у составителей тестов есть эти самые безумие и страсть?..
Ночные мысли, то горестные, то смешные, пришли и ушли, а утром уже была – жизнь.
Пришла домработница тетя Оля, подмигнула от входа:
– Мой-то сегодня ого-го…
Тетя Оля вела со своим мужем дядей Колей бурную любовную жизнь, обо всех ссорах, примирениях, дяди-Колиных супружеских подвигах и неудачах рассказывала Соне и всегда с придыханием говорила «мой». Но Соня не завидовала, ведь про Алексея Юрьевича никто не мог сказать «мой».
– А мой тоже сегодня ого-го… – вдруг соврала Соня и рассмеялась. Тетя Оля в ответ изумленно отвесила челюсть. Тетя Оля, конечно, понимала, что Хозяин тоже человек, она варила Хозяину овсяную кашу, гладила брюки и делала массаж, но «мой» и «ого-го» было все равно что увидеть президента в рубашке, трусах и носках. А Соня с Антошей были для нее просто Соня с Антошей.
Соня уселась в «крайслер» и поехала на работу – к десяти. Так что Соня, оказывается, только с виду была такая бездельница, а на самом деле при всем ее «крайслере», норках, драгоценностях и привычке забывать получать зарплату она вела тайную, скрытую от посторонних глаз трудовую жизнь. У Сони был не просто купленный ей для развлечения бутик или галерейка, а самая настоящая РАБОТА. Нормированная работа с десяти до половины шестого и ни минутой раньше, кроме среды, среда – творческий день.
