Рулеточное колесо и Колесо Сансары — это одно и то же?
Такого рода открытия обычно делает рассудок, одурманенный сном, когда спящий человек приходит в восторг и трепет от какой-нибудь чуши, над которой сам же утром будет смеяться.
Но до пробуждения Ваде было еще далеко. Да и вообще, кто скажет, что из четырех наших бардо есть сон, а что бодрствование?
Не пытаясь постичь происходящее остатками рассыпающегося земного разума, Вада просто глядел на цветное колесо и ждал, когда оно остановится.
Однако еще прежде, чем оно замерло, удалось рассмотреть ячейки. В них были не цифры и не символы, какие обычно изображают на Круге Перевоплощений, а что-то пестрое и движущееся.
Картинки, маленькие картинки.
Острым взором, будто никогда не ведавшим близорукости, Вада впился в них.
Это были подобия телеэкранов, совсем крошечных, но стоило вглядеться, как изображение расширялось, словно впуская внутрь себя.
Откуда-то Ваде сделалось ясно, что он должен выбрать только одну ячейку и от этого выбора будет зависеть очень многое. Но выбирать следовало не рассудком.
Глаза зацепились за зелено-голубой квадрат и больше от него уже не отрывались. Ячейка определилась сама собой.
То, что это какой-то эпизод из минувшей инкарнации, Вада догадывался. Но какой? Очевидно, особенно значительный, кармоопределяющий.
Экранчик разросся, заполнив всю вселенную. Теперь дух умершего находился внутри этого иллюзорного мира, но пока не распознал его.
Жаркое солнце. Зеленые горы, покрытые тропической растительностью. Голубое южное море. Какие-то хижины, крытые пальмовыми листьями.
Гуам? Не похоже. А все-таки когда-то, где-то это место он уже видел. Посмотреть бы на него с птичьего полета.
Оказалось, что духу это ничего не стоит.
Точка обзора переместилась вверх, Вада увидел под собой океан и странной формы остров. Он был похож на зеленую букву С.
Кратер древнего вулкана, один край которого пробит морем, так что внутри образовалась бухта.
Тут все сразу и вспомнилось.
Себанг, остров Себанг. Именно таким, похожим на надкушенный багель, Вада видел его всякий раз, когда подлетал с западной стороны.
Сорок третий год. Нет, начало сорок четвертого. Он только что закончил авиашколу, зачислен в сводный японско-маньчжурский полк. На маленький островок Марианского архипелага летал, наверное, раз десять. Доставлял грузы и людей. Там, на Себанге (или Себонге, забыл; неважно, пускай Себанге) планировали создать базу. Потом почему-то передумали.
Что из всей долгой жизни выдернут именно военный эпизод, Ваду не удивило. Именно там, в первой половине сороковых, остались все самые сильные переживания и самые яркие впечатления. То ли из-за войны, то ли из-за молодости. В последующие годы Ваде часто приходило в голову, что все главное произошло в его жизни слишком рано, когда он, по юной глупости, еще не был в состоянии ничего понять. Другие ветераны говорили то же самое.
Но почему именно Себанг? Ничего важного про эту дыру Вада, хоть убей, припомнить не мог. Он вообще начисто забыл, что там с ним было, на этом острове. Мало ли потом было других островов, других баз.
Ну-ка, ну-ка. Самому стало интересно.
Всепроникающий, потусторонний взор умершего вновь спустился вниз.
Тенистая поляна. На вытоптанной земле несколько деревянных столов и скамеек. Там сидят военные. Пьют самогон, орут. Все в одинаковых линялых гимнастерках. Лица грубые, хриплый смех. Когда Вада думал про своих военных товарищей, они вспоминались ему совсем иными. Какие они, оказывается, щуплые, низкорослые, недокормленные!
Себя самого он узнал лишь по сходству со старыми фотографиями. Но они не запечатлели жадного блеска глаз, нервного тика в углу рта, быстрых и неуверенных движений. Кого мальчишка так внимательно слушает?
Это была последняя мысль извне. В следующее мгновение Вада уже сам стал юнцом, что сидел на жесткой скамейке и нехотя тянул из стакана пахучую сивуху. Точнее, Вада одновременно вернулся в себя прежнего, но и не утратил способности наблюдать за всем из своего теперешнего местопребывания. Не мог лишь изменить ход событий. Ни в чем.
Вчера прилетел с материка. Доставил личный состав зенитного взвода. Завтра полетит обратно, повезет отпускников и заболевших. Нынче вечером передышка. Сидит в забегаловке для младшего комсостава, он ведь сержант. Но сержант ненастоящий, маньчжурский. Отсюда и неуверенность, и жадный.
Все веселятся, наблюдая, как дурачится фельдфебель Араки. Это лихой истребитель, большой выдумщик и трепач. Он снял с мертвого американца, чей самолет был сбит над самым аэродромом, невиданные солнечные очки, с зеркальными стеклами. Очень горд своим трофеем, устроил целый спектакль. Заливает, что очки эти волшебные, американцы выдают их только наиглавнейшим асам. Наденешь — и тебя не видно.
Вся эта белиберда, которую Араки излагает с очень серьезным видом, предназначена, конечно, не для своих, а для туземной прислуги. Официанты и посудомойка слушают разинув рты. С благоговением и ужасом смотрят на очки, лежащие на краю стола. Хромированные стекла загадочно посверкивают на солнце.
Вада, которого пока еще зовут по-другому, тоже смеется. Он завидует шутнику, потому что тот — японец, истребитель и герой, уже сбил шесть вражеских самолетов. Нынешнему Ваде беднягу фельдфебеля жалко. Кажется, Араки потом сгорит заживо в кабине своего «зеро».
Но какой смысл наблюдать из посмертного бардо эту дурацкую сцену?
Военные начинают болтать о другом. Араки с приятелем затевают игру по десять сэнов: кто дальше плюнет.
Нынешний Вада смотрит, слушает. Не может взять в толк.
«Очки! — вдруг кричит Араки. — Кто-то спер мои очки!»
И правда, солнечных очков на краю стола больше нет.
Фельдфебель раздосадован не на шутку. «Я знаю! Это девчонка в красном платье! Она тут вертелась!»
Действительно, посуду со столов собирала туземная девчонка лет четырнадцати. Некрасивая, круглолицая. Теперь она исчезла.
«Эй, ребята! Кто вернет мне очки, ставлю бутылку!»
Несколько человек отправляются искать воровку, в их числе юный Вада. Не из-за награды. На что ЕМУ бутылка этого пойла? Он хочет, чтобы Араки и остальные истребители его заметили. Может быть, даже усадили с собой за стол.
Остальные ищут на кухне, во дворе, в соседних хижинах, у Вады же свой план.
Девчонка не из этой деревни, иначе она не посмела бы красть у военного. Значит, из той деревни, что на противоположном краю бухты. Других поселений на острове нет.
Ведут во вторую деревню два пути: бетонное шоссе и тропинка через лес. По тропинке Вада и бежит.
Решение правильное. Довольно скоро он замечает, как впереди между деревьями мелькает что-то красное. Прибавляет скорости.
Вон она! Обернулась на крик, остановилась.
Так и есть, даже не спрятала добычу, идиотка. Очки у девчонки на носу, посверкивают стеклами.
— Иди сюда! — кричит ей Вада. — Иди, иди, я тебе ничего не сделаю.
Местные жители по-японски понимают, успели выучиться. Но воровка не трогается с места. Стоит на пригорке, не шевелится.
— Да спускайся же ты! Употел за тобой бегать.
Когда до нее остается шагов двадцать, туземка поворачивается и снова пускается наутек. Вот дура! Как будто от сержанта-пилота можно удрать.
Взбежав на пригорок, Вада снова ее видит.
Девчонка ведет себя странно. Продолжая бежать срывает через голову свое красное платьишко отбрасывает в сторону. Под платьем на ней ничего нет.
Теперь, когда беглянка совсем голая, видно, что фигура у нее уже совсем не девчоночья. Крутые бедра. Смуглые ягодицы от резких движений ходят вверх-вниз.
Кричать Вада больше не может. У него ком в горле.
Воровка, впрочем, уже не пытается скрыться. Она отбежала с тропинки в сторону, присела на корточки и ждет. Не в кустах, не в зарослях — на открытом месте.
Только теперь Ваде становится понятен смысл ее диковинного поведения. Она и вправду поверила, что очки волшебные! Платье сняла, чтоб оно ее не выдавало.
Медленно, с бешено бьющимся сердцем он приближается к месту, где затаилась девушка. Ваде двадцать один год, женщин у него еще не было. Голых девушек раньше он видел только на порнографических открытках.
На тропинке, в каких-нибудь пяти шагах от туземки, он останавливается. Делает вид, что прислушивается, якобы услышал какой-то шорох.
Бедная дурочка зажимает ладонями рот и нос. Не дышит.
Теперь ему хорошо видны ее груди и черный пух в промежности. А глаз не видно, они закрыты очками.
Я могу сделать с ней все, что захочу, думает юный Вада. По его лицу стекает щекотная капелька пота.
Он уже в одном шаге от беглянки. Втягивает носом воздух, будто принюхивается.
Она подняла голову, не издает ни звука.
