Читаем без скачивания Бедный Авросимов - Булат Окуджава

Наш герой почувствовал, что лицо его покрылось потом, и глянул на поручика. Тот сидел, расстегнув мундир, откинувшись, и поматывал головой, видимо, уже крепко был во хмелю.

- Что же он в ней такое проповедовал? - спросил толстяк. - В своей конституции?

- Мне даже говорить об этом страшно, - сказал Аркадий Иванович и одним махом опрокинул бокал. - Посудите сами, как мне об этом говорить, когда я противник...

- Говорите же, черт возьми, - потребовал Бутурлин. - Вот он, например, утверждает, что ничего такого и не было. Это он вчера на допросе утверждал. Что, мол, не было никаких документов, никаких конституций...

- Так ведь я сам видал, - мягко перебил его Аркадий Иванович с доброй своей цыганской улыбкой. - Он мне ее сам листал, читал. Я даже зеленый портфель помню, где она хранилась, а как же... Своими собственными глазами...

- Да что вы заладили все одно: глазами, глазами, - рассердился гренадерский поручик.

Впрочем, те, что находились в полутени, незнакомые нашему герою господа, продолжали сохранять неподвижность и спокойствие, и только неполные бокалы, приподнятые над столом, едва покачивались в их руках.

- Да, - торопливо сказал Бутурлин, - странно получается: он одно говорит, а вы - другое. Почему же у меня к вам вера должна быть?

- Господа, - сказал Сереженька, - дайте же Аркадию Ивановичу рассказать. Он так рассказывает, словно роман читает... Ну не все ли вам равно?

Тут Аркадий Иванович засмеялся, польщенный словами Сереженьки.

- Я, господа, готов вам рассказывать. Мне даже от этого легче, что я среди своих нахожусь, которым выпало, как и мне, совершать справедливость... Мы уж постараемся.

- А что же он в ней такое проповедовал? - снова спросил толстяк.

- Извольте, господа, - согласно кивнул наш добрейший капитан. - Еще до того, как вышла вся эта история с казенными суммами, от которой я лет на пять постарел, полковник мой в доме своем, ведя разговор о разных политических своих прожектах, извлек из шкафа этот зеленый портфель и вытащил пачку листов, аккуратно исписанных.

- Вот здесь, господин Майборода, - сказал он, - таится сгусток многолетних раздумий... О, это не должно попадать к ним в руки! Когда Россия сможет воспринять это к действию, благоденствию ее не будет конца, - и он горько усмехнулся, - хотя в последнее время моя реформаторская деятельность перестала мне казаться столь прельстительной, как вначале, - и он бегло перелистал рукопись, - есть люди, которых слово "республика" приводит в ужас...

Скажу вам по совести, господа, что доверие полковника было мне лестно, но одновременно причиняло боль...

- Каков! - громко сказал толстяк.

- Что? - не понял Аркадий Иванович.

- Да вы пейте, пейте, - налил ему Бутурлин.

- Вы удивительная личность, - промолвил Сереженька с отчаянием. - Вы мне нравитесь, сударь, - и обнял его за шею, и стал чуть не душить, отчего Аркадий Иванович весь побагровел и, продолжая дружелюбно улыбаться, все-таки старался освободиться от любвеобильного молодого человека. Наконец это ему удалось, а может, Сереженька сам ослабил объятия; он отвалился от капитана и сказал: После наших утомительных занятий хорошо слушать ваши истории...

Бутурлин засмеялся. Аркадий Иванович, оправив мундир, выпил свое вино.

- Как же это вы будто бы полны любви к своему полковнику, - заметил гренадерский поручик, - когда сами же утверждаете, что он холоден, суров и просто маленький Бонапарт?

- Это не я утверждаю, - сказал Аркадий Иванович, быстро и послушно поворотившись к поручику, - это его же друзья утверждали, что у него душа железная. Они о его душе часто толковали.

- А что же он все-таки проповедовал в своей конституции? - спросил толстяк.

- Да не сбивайте вы его вопросами! - потребовал Сереженька. - Интересно ведь как. Ну а дальше-то что? Дальше-то...

- А дальше? - медленно произнес капитан. - Что же дальше? Дальше, верите ли, навис надо мной суд. И понял я, что пощады от моего полковника мне не ждать...

- А может, он, ваш полковник, догадался о ваших намерениях? - спросил Бутурлин.

- Да не перебивайте же! - взмолился Сереженька.

- Нет, - грустно ответил капитан, - догадаться он никак не мог. Он меня ценил, я ведь чертовски податлив был, ему ведь лестно было слышать мое одобрение. Людям это страсть как нравится, уж я знаю...

- Каков герой! - воскликнул толстяк. - А вы? - обернулся он к остальным. Вам бы лишь баклуши бить!

- Нет уж, - сказал гренадерский поручик. - Я господина Пестеля до самого Петербурга конвоировал... Нет уж, увольте-с... Я свой долг выполнил. Этого забыть невозможно, как это все было. Да я уж имел честь рассказывать... Уж вы меня увольте...

- А я, а я? - закричал Сереженька. - Как я Щепина на площади вязал!.. Как в атаку ходил!.. Я по-о-оомню!

Аркадий Иванович с изумлением поворачивал голову то к одному, то к другому, с жадностью внимая их откровениям.

- А мне и посейчас приходится за стулом военного министра топтаться и видеть все, - сказал Бутурлин. - Всё через мои глаза проходит и уши и на сердце падает и там лежит... Когда бы я в полку служил, ты бы мог так говорить с укором, а я во всем этом просто варюсь, варюсь, и всё...

- Все молодцы, все! - засмеялся толстяк. - Один я бражник, черт!

- Вот видите, господа, - сказал Аркадий Иванович, - как жизнь всех нас связала, а мы-то и не ведали того... Вот видите? Как мы с вами одинаково ринулись разом для спасения отечества, как грудь свою подставили...

В этот момент нашему герою показалось, что Аркадий Иванович значительно отодвинулся и рассказывает откуда-то издалека, так что и голоса его не слышно, а только видно, как разводит руками и стучит себя в грудь кулаком. Потом он и кулака уже не видел, так все это отодвинулось.

Когда он вновь проснулся, картина перед ним была все та же, все так же сидели вокруг Аркадия Ивановича, но уже мундиры были расстегнуты у всех, да и словно теснее стал кружок, а может, это выпитое клонило их в одну сторону, поближе к капитану.

- Я знаю, как с Трубецким получилось, - сказал толстяк, - князь был в доме батюшки, comme l'enfant de la maison(1). Он и сам, бедняжка, не опомнился, когда его нашли у тещи его, графини Лаваль, и объявили ему, что он выбран в диктаторы...

-------------------

(1) как член семьи (фр.).

- Да я же говорю, - сказал гренадерский поручик, - что это неосмотрительность ихняя, спешка... Я это осуждаю... Не связывались бы они с Трубецким, было бы больше толку...

- А графиня Лаваль, рассказывают, - засмеялся толстяк, - в это время сидела у себя и дошивала знамя свободы... Каково?

- Господа, не надо об этом! - взмолился Сереженька. - Вы пейте себе.. Забывайте все.. Я не люблю о неприятном... Не надо!

- Ах ты моя дунюшка! - захохотал Бутурлин.

- Несет, - сказал Аркадий Иванович, - мой полковник - это вам не Трубецкой. Он бы сам себя диктатором нарек, случись что...

- Говорят, - продолжал толстяк, - еще за год до этой несчастной вспышки он часто говаривал: "Maman, donnez moi de la foi. J'ai besoin de foi"(1). Не было ее у него, что ли? - Матери раньше должно было бы этим заняться, - сказал Аркадий Иванович. - Вот вам и вера. Ах, но я любил полковника моего, да и сейчас люблю, верите ли... Вот крест святой. Ну всё ему прощаю.

- Вы ангел, - засмеялся Бутурлин. - Не ужто всё?

-------------------

(1) "Матушка, дайте мне веру Мне необходима вера" (фр.).

- Всё, - сказал капитан.

- А то, что он вас третировал и его друзья? А замыслы его?..

- Всё, всё...

- Каков! - сказал толстяк с восхищением.

Они все так наперебой восхищались Аркадием Ивановичем, что нашему герою стало даже совестно, словно это ему курили фимиам, его на руках носили. Да, да. И каждый норовил чем-то выделиться из общего-то хора, какую-нибудь уж такую славу ему загнуть, чтобы все остальное померкло.

- Нет, вы только поглядите, - воскликнул Сереженька, - мы здесь считаем себя виновниками благоденствия, спасителями, а мы, черт возьми, ничтожество рядом с вами, господин Майборода! Вы нам всем нос утерли, утерли!

- Каков гусь! - сказал толстяк, хлопая Аркадия Ивановича по плечу. - Ты мне нравишься, Майборода... Дозволь, я тебя поцелую... Вот так...

- Нет, нет! - закричал Сереженька. - Это я его поцелую! - И он снова обхватил нашего капитана за шею, так что капитан побагровел.

- Я бы на его месте так не сообразил, - сказал Бутурлин, - как он, ловкач, умно действовал, как тонко, бестия!.. Вы пейте, пейте, капитан, чего чиниться?

- Я не чинюсь! - хохотал Аркадий Иванович. - Я пью, господа. Мне с вами тепло... Ах, были бы мы в Линцах, верите ли, я велел бы в музыку ударить.

Пока там, у стола, продолжалось общее ликование и форменный грохот стоял вокруг, и звон, и свист, Сереженька подбежал, качаясь, к Авросимову и подсел к нему на тахту.

- Свет наш Ванюша, радость наша, а он и не спит, подслушивает...

Тут и Бутурлин подскочил, вцепился тонкими холеными руками Авросимову в бок, стал щекотать его, приговаривая:

- А он не спит, не спит, штрафного ему, Ванюше, штрафного!

Принесли большой бокал с шампанским. Авросимов выпил его в два счета и готов был закричать от радости встречи, которая так трудно ему давалась нынче, да нее ж таки ее не упустил...