11
Взбежав на второй этаж, она сразу кинулась к дверям справа. Но ей всё же пришлось открыть две двери. За третьей она обнаружила то, что искала.
На роскошной, резного дуба огромной кровати, под балдахином, на ослепительно белых простынях и подушках полусидела-полулежала благородного вида пожилая, но ещё очень привлекательная женщина. Взгляд её не был удивлённым – скорее, ожидающим. Наверное, у неё отличный слух, и она слышала всё, что только что произошло во дворе.
Ворвавшись в комнату, Катарина автоматически захлопнула за собой дверь, и, задыхаясь, прислонилась к ней спиной, на секунду застыв у входа. Она взглянула в глаза матери.
Что-то защемило у неё в сердце (или это было сердце другой Катарины?!), и она, больше не сдерживаясь, кинулась прямо на грудь молчавшей женщины.
Всё мучительное напряжение, волнение и страх этих дней прорвались, наконец, наружу: она бурно и громко разрыдалась, уткнувшись грязным лицом прямо в дряблую грудь под накрахмаленными простынями и кружевной сорочкой.
Несколько минут она ничего не могла сказать. Женщина тоже молчала.
Но её мягкие заботливые руки спокойно, не торопясь, сняли с Катарины каску – она непроизвольно тряхнула головой, откидывая назад пучок грязных, липших к лицу, волос.
Руки матери тем временем так же спокойно и бережно, словно фарфоровую вазу, положили каску на кружевную атласную подушку. Затем они, действуя как бы сами по себе, гладили её по голове и плечам, мягко и нежно прижимали к груди.
А затем эти руки так же мягко приподняли её подбородок, и её залитые слезами глаза встретились с приветливым, но как-то странно спокойным взглядом.
Приятно-певучий (ох, как похож на её – в смысле, Катарины!) тихий голос нарушил, наконец, несколько затянувшееся молчание:
– Значит, ты всё-таки бежала?
– Да, да, мама! Сама не знаю как, но мне это удалось! – она приподнялась из неудобной позы, в которой полулежала-полустояла на коленях – на простынях осталось безобразное грязно-мокрое пятно – и присела на край постели вполоборота к матери, – Теперь мне надо где-нибудь скрыться и переждать хоть какое-то время!
Словно не слыша конца фразы, женщина, опиравшаяся на подушки, умным и цепким взглядом смотрела не отрываясь прямо ей в глаза. Катарина ощутила озноб. Страх усилился.
Эта женщина что-то чует. Чует, что перед ней самозванка.
После ещё одной довольно неуютной паузы, мать всё так же спокойно спросила:
– И как же ты сделала это?
Да, она была уверена – эта женщина всё поняла. Вот только когда – сейчас, или…
Значит, нужно сказать ей правду – так говорил её инстинкт. А ему-то можно доверять. Всё-таки, с Пуленом, и со всем остальным он не подвёл…
– Я… заколдовала самого коменданта крепости Понтуаз. Что-то внутри меня помогло мне сделать так, что он стал подчиняться мне, даже не зная об этом.
С его помощью я достала одежду, и выбралась наружу. Потом я побоялась отпустить его, и привезла сюда, чтоб не оставлять следов…
– Ты всё сделала правильно, его нельзя сейчас отпускать, – похоже, эту женщину упоминание о «колдовстве»-гипнозе нисколько не удивило, – Но скажи, что помогло тебе? Это… внутри тебя… Что – это?.. Или – кто это?
– Да, да! Это – внутри меня… Я… Я не знаю точно, что…вернее, кто это – внутри меня, но она говорила мне, что нужно делать, а я делала. Делала всё…
Снова повисло напряжённое молчание.
Пронзительные глаза не отрываясь глядели ей в глаза, казалось, проникая прямо в душу, прямо в самую потаённую глубину, где она была собой – всего лишь смертельно напуганная, чужая всем здесь женщина.
Странница, ищущая помощи и защиты.
Вдруг женщина, как бы отвечая на её сметённые скачущие мысли, взяв её руки в свои, мягко произнесла:
– Во вранье ты не сильна. Но во многом другом – да…
Я помогу тебе, незнакомка, кто бы ты ни была.
Да, – мягкий кивок, – Я вижу – я вижу тебя там, внутри. Внутри тела моей дочери.
Ты очень сильно отличаешься от неё. И, может, это прозвучит странно, тебя сейчас я понимаю лучше, чем понимала её. Может, это оттого, что ты сильней… Сильней чувствуешь. Сильней хочешь… И – знаешь, чего хочешь…
Она не договорила, но Ирина, ставшая за эти краткие мгновения снова Ириной, сразу поняла, что она имеет ввиду – жить. Да, жить. Это правда – она очень хочет! Жить…
Женщина замолчала. Выражение её глаз теперь было немного другим: в них отразилась и боль разочарования, и горе, и, как ни странно, сочувствие.
Не в силах выдержать этот мистический миг единения, когда, кажется, они составили одно целое, Катарина отняла свои руки из бледных и морщинистых рук матери, и закрыла лицо, глухо застонав.
Господи, в ужасе подумала она – да она же телепатка! Конечно, она видит меня насквозь, как и всех других – ведь она может читать мысли, и чует эмоции!
Вся тяжесть её положения ужасным грузом легла ей на плечи, столь быстрое разоблачение окончательно добило её. Ей просто нечего было сказать. Помощь?
Какая помощь ей – чужой и незнакомой? Отчаяние и разочарование стальной рукой сжали её сердце. Ей некуда идти. Она никому не нужна. Она – чужая! Даже матери – чужая…
Хватит рассиживаться – надо бежать. Здесь ей никто не поможет. Здесь она – отрезанный ломоть, незнакомка-узурпаторша.
Наверное, нужно попросить прощения, и попрощаться с несчастной мужественной женщиной, потерявшей дочь. Дальше придётся действовать самой. Хотя без той поддержки и знаний, на которые она так наивно, но всё же надеялась, будет в десять раз тяжелей…
– Простите. Хотя… Не знаю, можно ли простить такое… Я… Не имела права влезать в тело вашей дочери… И уж тем более – приходить сюда! Я… Прощайте. – она попыталась двинуться к двери, все ещё не смея взглянуть в эти глаза….
Но что это? Мать Катарины, снова взяв её руки в свои, отняла их от её пылающего лица, и снова смотрит на неё.
– Вы… поняли всё, как только я вошла? – выдавила она сквозь рыдания.
– Нет, я узнала ещё позавчера. Я это почувствовала. Я всегда знаю и чувствую такое – когда кто-то из моих кровных родственников, как бы далеко он не был – умирает.
Это – фамильный дар. Он никогда не подводит, и не обманывает.
Позавчера я почувствовала – моя дочь умерла.
Её не убили, нет. Она сама захотела умереть. И умерла. Я очень хотела проститься с её телом, надеялась, что теперь мне его выдадут. И оно избежит позора. – она помолчала, и тоже вздохнула.
– Но ты сделала лучше – принесла его прямо сюда. Не знаю, как ты оказалась в теле моей дочери, но – на всё воля Божья. Раз тебе удалось то, что не удалось всем нам, значит ты женщина сильная и волевая. Думаю, вернее, вижу – ты не сдаёшься без борьбы до последнего вздоха…
