— Председатель не принимают... Смотрют бумаги... — И покраснела.
— Посиди, Сонечка, я сейчас... Просто интересно...
Соня, очень бледная, села. Ее лихорадило. Палин бросил на нее беспокойный взгляд и решительно прошел к председателю.
— Они не при... — начала было протестовать секретарша, но махнула рукой, когда дверь за Палиным захлопнулась.
Председатель исполкома возвышался над столом глыбой и действительно просматривал почту.
Палин знал, что он выходец из сельского хозяйства. То ли председатель колхоза в прошлом, то ли «Сельхозтехники». Очень крупный мужик. Очень. Чувствуется, что здесь ему не по себе. Но сидит же...
Огромное, очень щекастое, пожалуй, даже какое-то плотоядное продолговатое лицо. Глыбастый лысый череп. Глубоко сидящие глаза-буравчики.
Вдруг щеки председателя дрогнули, и кабинет заполнил очень насыщенный интонациями раскатистый утробный бас. Огромная ладонь, гармонично сопровождая голос, указала на стул.
— Садитесь, пожалуйста. Я вас слушаю... — Маленькие черные глазки председателя внимательно пошарили по палинскому лицу.
Палин подумал, что темнить и тянуть здесь нечего, да к тому же, кажется, и Сонечка неважно себя чувствует. Как бы не приступ...
— Я начальник отдела радиационной безопасности нашей атомной электростанции...
Щеки председателя снова смешно запульсировали, будто он играл на трубе, и откуда-то изнутри полился наполненный дружескими интонациями булькающий на этот раз бас.
— Очень рад! Очень приятно!
Палин протянул ему свою сильную большую руку, и председатель свободно утопил ее в своей огромной ладони.
— Я вас слушаю, дорогой... — и почему-то добавил: — коллега...
— Мы льем радиоактивную грязь в море... — Палин силился вспомнить имя-отчество председателя: кажется, Дмитрий Андреевич...
— Алексеич... — с хитрой улыбкой пробасил мэр.
— Так вот, Дмитрий Алексеевич, льем, — повторил Палин и вопросительно глянул на председателя, начиная соображать, что здесь тоже, видимо, пахнет проколом.
— Льете? Ну, что ж — где пьем, там и льем... Лес рубят — щепки летят... — Председатель откинулся на спинку, казалось, игрушечного кресла, сильно скрипнувщего, и от души расхохотался. — Кто же вам приказывает лить-то?! — спросил он, вытирая слезы и видя, что Палин суровеет.
— Начальство!
— Что ж, начальству виднее! — сказал мэр и снова расхохотался. — Нет, кроме шуток... — Успокоившись, он наклонился к Палину, задал новый вопрос: — А разве нельзя, извините мою необразованность, не лить?
— Можно... — Палин оживился. — Можно, но для этого надо остановить атомную электростанцию...
— Остановить атомную станцию?! — переспросил Дмитрий Алексеевич. — И надолго?
— На три-четыре месяца, пока не будет введен блок спецхимии в полном объеме.
Лицо председателя стало и вовсе серьезным. Он взял со стола свежий номер газеты.
— Вы не смотрели?.. Вот, пожалуйста... — он зачитал: «Сверхмощная АЭС... Первая в Европе...» Если не в мире... — добавил он уже от себя. — И это наша с вами электростанция... Я, например, горжусь, что Советская власть в моем лице тоже причастна к этому подвигу... Это прекрасно, знаете... — Председатель заглянул пытливо в глаза Палину, пытаясь что-то понять. — А что, это столь опасно?.. — спросил он приглушенно, и жирная кожа его обширного лба собралась не морщинами, а разноглубокими ямками. — Небось все это распадается, или как это у вас там... Но я вас понимаю... — Лицо его продолжало оставаться серьезным. — Вы взрослый человек... Сколько вам лет?.. Сорок три?.. Я на двадцать лет старше... В сорок три я был столь же горяч... Словом, я не хочу сказать, что надо лить в море... Но вы меня понимаете...
— Нет, не понимаю.
Председатель снизил голос до шепота.
— Мы кормимся около вас. В этом все дело...
Палин посмотрел на собеседника с изумлением, испытывая в то же время странное ощущение, будто он со всего маху ткнулся в комнату, туго набитую ватой. Он туда, а вата его оттуда... Будто издалека, услышал он булькающий, с мягкими интонациями бас:
— Скажите, пожалуйста, а насколько опасна ваша АЭС для местной, так сказать, популяции человеков? Для городка нашего, например... Лучи-то ваши достигают домов?
На этот раз расхохотался Палин. И тут распахнулась дверь, и в кабинет влетела встревоженная секретарша:
— Гражданин, вашей жене плохо!
Ощутив, как у него вдруг перехватило дыхание, Палин, сшибая стулья, кинулся в приемную.
— Сонечка! Что с тобой?! Милая!..
Смертельно бледная, жена его все еще сидела, откинувшись на спинку стула. Побелевшие губы конвульсивно вздрагивали. Она очень часто и прерывисто дышала.
«Приступ!» — мелькнуло у Палина, и он на мгновение растерялся.
— Вова... — еле слышно сказала Соня. — Мне плохо... Я хочу домой... Домой..
Он будто только и ждал этих слов. Схватил ее на руки. Она показалась ему легкой, как перышко. Как тогда в лесу... Очень давно... Она стыдливо отстранялась. А он бережно нес свою Соню и то кружился с нею на месте, весь распираемый все прибывающей силой, то подолгу шел, испытывая глубокую радость. Соня тихо смеялась. Счастливыми глазами смотрела на Палина. Он покачивал ее в руках, словно баюкая. Она закрывала глаза и будто засыпала. Но веки вздрагивали. Видно было, что она силится держать глаза закрытыми. Когда вспыхивало солнце в кроне деревьев, Палин видел тонкие, ветвистые и очень нежные прожилки на ее веках, и такой она казалась ему в эти мгновения хрупкой и беззащитной, так переполнялось его сердце желанием защитить и сберечь ее, что ком подкатывал к горлу и он ускорял шаги.
Потом она широко открывала глаза и отрешенно смотрела в небо. Наверное, в эти минуты ей казалось, что зря она так быстро доверилась, что неизвестно, как еще все будет...
Очень тихо она спросила.
— А ты любишь меня?.. Это правда?..
Он молчал и только сильнее прижимал ее к себе...
...На какое-то мгновение перед глазами Палина мелькнула огромная фигура председателя, заполнившая весь проем двери. Щеки мэра вздрагивали. Он что-то булькал. Но Палин не слышал уже ничего.
С женою на руках он выбежал на улицу. Волосы упали на лоб, в глазах застыла боль. Он бежал, как лось, огромными прыжками, большой, сильный До дому было недалеко. Прохожие шарахались в сторону и смотрели вслед ему кто с улыбкой, а кто с тревогой. Он бежал и шептал:
— Сонечка!.. Сонечка!.. Сейчас, сейчас, потерпи!..
Дома он положил ее на диван. Встал на колени.
— Как ты себя чувствуешь?!
— У меня холодеют ноги... — сказала она чуть слышно.
— Сейчас... Сейчас... Грелку... Валокордин... Неотложку...
Он вскочил, ощутив дурную слабость в ногах. Бросился к телефону. Вызвал скорую... Взгляд его скользнул по часам.
«Семнадцать ноль-ноль... Через час из садика забирать Сашку...»
Вбежал в комнату, держа в руке мензурку с лекарством Соня лежала неподвижно. Рот чуть приоткрыт. Глаза спаяны. Страшная догадка оглушила его.
— Соня-а! — крикнул он надломившимся голосом. Бросился перед нею на колени. Прижался ухом к груди. — Соня-а! — снова закричал он, судорожно хватая ртом воздух.
Смертельно бледная, она с трудом приоткрыла глаза.
— Ну вот видишь, — сказала она совсем тихо. — Меня уже не хватает на эту жизнь... — И, помолчав, добавила: — Не могу жить... Не хочу жить, Вова...
Он лихорадочно сжимал ее похолодевшие руки, грел их поцелуями и шептал:
— Надо жить, Сонечка, надо, надо...
1979 г.
