Читаем без скачивания Как свежи были розы в аду - Евгения Михайлова

Ирина взяла в руки документ, посмотрела на подпись при свете фонаря, затем открыла машину, села, посмотрела при свете… Да, так расписывался отец.

– Садитесь, – сказала она старухе. – Как вас зовут? А, ну да, вижу. Галина Ивановна. У вас есть еще какие-то доказательства того, что речь идет о моем отце? Подпись может быть похожей или подделанной…

Галина Ивановна, кряхтя, удобно устроилась на сиденье, вытянула ноги, пожаловалась:

– Болят колени. Твоей матери сколько лет?

– Семьдесят два.

– А мне – семьдесят пять. Тебе сколько?

– Сорок три.

– А Людке – сорок восемь. Девчонки вы против нас, – хихикнула она.

– Так что еще у вас есть?

– Фотка твоего папки. Мальчишкой был. Студентом. Комнату у меня снимал. Сказал, в общежитии стихи писать не может: мешают. А у меня тихо. Вот, узнаешь?

– Да, – сухо ответила Ирина. – Мне пора домой. Могу вас довезти до метро.

– Довези, добренькая ты какая. Я так и думала. И красивая. Людка у него хуже получилась.

– Вы можете не говорить свои глупости? – Ирина резко тронула с места. – Вы меня искали и нашли для того, чтобы я вас до метро подбросила?

– Ирочка, я прочитала, где ты работаешь, набралась смелости и приехала… Вижу, ты не особенно рада. Но нет у нас с Людкой никого. А она при смерти, можно сказать.

– Что? Что случилось?

– А я знаю, что с ней случается? Припадки всякие. Она маленькой упала, головой ударилась.

– Она болеет?

– Не то чтобы болела. Говорю ж – припадки.

– Диагноз какой?

– Небогатые мы, чтоб диагнозы свои знать, – почти пропела Галина Ивановна. – Бросил нас Сашка, потом и деньги перестал платить.

– Мысль ясна. Где она сейчас, ваша дочь?

– Дома. Я ее к кровати привязала.

– Зачем?!

– Так она ж что угодно натворить может. И с собой, и вообще…

– Сколько вы хотите денег и на что?

– Ну, тыщ двадцать хотя бы. Знаешь, как все дорого.

– У меня нет столько наличных.

– Так можно банкомат найти, – живо отреагировала Галина Ивановна.

– Нет! Я дам вам столько, сколько захочу, и все. Высаживайтесь, вон метро.

Ирина достала из сумочки кошелек: там была пятитысячная купюра и три по тысяче. Она протянула Галине Ивановне три. Та взглянула кисло, уже открыла рот, но Ирина быстро сунула ей в протянутую ладонь еще пять и молча кивнула в сторону метро. Взгляд у нее был настолько решительный, что шантажистка тут же выскочила.

– Подождите, – окликнула ее Ирина. – Вы мой адрес случайно не знаете?

– Конечно, знаю, – охотно ответила Галина Ивановна. – В газете был, я все эти публикации собираю.

– Так вот – забудьте. Если увижу вас рядом с домом, у двери, не дай бог, в квартире, когда приеду – а я маме звоню каждый час, – вы поймете, что мой папа был очень добрым человеком. Я совсем другая. Деньги дала первый и последний раз. Понятно?

– Конечно, деточка, – спокойно ответила Галина Ивановна и пошла неуклюжей походкой. На ней была странная юбка защитного цвета и черный, почти мужской пиджак.

Ирина проехала немного и остановила машину у обочины. Руки тряслись. Мама правильно сказала, что жить станет трудно. Не просто трудно. Дело даже не в тяжбе, которую она затеяла и которая стала неразрешимой проблемой. Она не может получить у Валентины ни доступа к материалам отца, ни внятной информации. Дело в том, что они с мамой оказались под грозовой тучей, которой стала жизнь и смерть отца. С бесстыдно раскрытыми тайнами, с секретами, которые пока находятся под семью замками, с преступлениями, поставившими в тупик даже следствие. И тут еще один подарок – очередная сводная сестра с припадками и мамашей-монстром. Что дальше? Есть ли обратный ход? Мамины нервы и силы на пределе. Да и ее, Ирины, тоже.

Глава 4

Галина подошла к своему дому, подняла голову, остро посмотрела на окна третьего этажа. Она развязалась! Включила свет! Галина бросилась с неожиданной прытью в подъезд, не стала вызывать лифт, как старая скаковая лошадь, взлетела на свой этаж. Открыла дверь. Свет горел и в прихожей. Дочь стояла у ванной с белым лицом и дикими, обезумевшими от страха глазами.

– Ты зачем развязалась? – тихо спросила Галина.

– Мне нужно было в туалет… Я хотела пить.

– Тебе что – три года? Ты не могла потерпеть?

– Нет, – дрожащим голосом сказала Люда.

Галина молча подошла к ней, вцепилась обеими руками в ее волосы и стала трепать, пытаясь ударить ее головой о стену. Люда не сопротивлялась, только тонко вскрикивала. Когда мать ударила ее коленом в живот, всхлипнула и сползла на пол. Галина смотрела на ее узкое, страдальческое лицо, на худые руки, острые колени – и дышала полной грудью в парах злобы и ярости, которая делала такой яркой ее незаметную жизнь. Она считала себя верующей! Она часто ходила в церковь и при жизни Майорова ставила свечки за упокой раба божьего Александра. Узнав о его смерти, удовлетворенно кивнула: помогло. После похорон она целовала иконы, стояла на коленях, просила бога: «Накажи его там». Она была уверена в том, что ее просьбы выполняются и сейчас Александр смотрит на свою бестолковую, никому не нужную дочь, которую она может забить до смерти, и страдает. Он же такой добрый…

Галина сунула руку в карман пиджака, нащупала денежные купюры, и ее настроение мгновенно изменилось.

– Вставай. Еще раз так сделаешь, отправлю опять в психушку. Иди спать.

Когда Люда ушла в свою комнату, Галина прошла на кухню, первым делом достала большую банку с гречневой крупой, сунула в нее руку, выудила со дна плотный, туго перетянутый резинкой полиэтиленовый пакет. Аккуратно, почти нежно сняла резинку, вытащила пачку денег, села к столу и стала их медленно, с наслаждением пересчитывать. Потом удовлетворенно вздохнула и добавила к пачке пять тысяч Ирины. Три положила в свой потрепанный кошелек. Вообще-то неплохо она провернула сегодня дельце. Эта мадам, Сашкина дочь, конечно, сильно выпендривалась, но она, Галина, все видит. Она видела, как ее трясет и клинит. «В первый и последний раз». Как же! А кровная сестренка? Машина у этой Ирки богатая, сама она – баба на миллион. И «я не подаю попрошайкам».

Галина Ивановна быстро встала, подошла к небольшой иконке, размашисто перекрестилась и привычно попросила: «Накажи ее, господи».

Потом деловито подошла к холодильнику, достала кастрюлю, поставила ее на стол и, не помыв рук, пересчитала куски семги в супе. И тут все в порядке. Она разогрела суп, достала тарелку, сначала положила в нее два больших ароматных розовых куска, затем зачерпнула половником жидкость, плеснула в тарелку. Порвала руками пучок свежей петрушки, затем зеленого лука, достала бородинский хлеб. И жадно, неряшливо стала есть, захлебываясь от удовольствия и растягивая его.

…В темной полупустой комнате сидела на узкой кровати дрожащая Людмила в белой ситцевой ночной рубашке. Она сжала коленями свои вечно холодные руки и не знала, куда деваться от запаха еды. Сухие глаза горели. Людмила удивлялась тому, что еще что-то видит глазами, которые выжгли слезы. Слез не было давно.

– Я хочу есть, господи, – прошептала она в пустоту, как маленький брошенный ребенок. Жизнь не дала ей шанса стать взрослым человеком.

Глава 5

Валентин позвонил Ветлицкой, подъехав к ее дому. Он решил не предупреждать Валю заранее. Она спокойно ответила: «Заходи». Он поднялся на ее этаж, она ждала его на пороге, молча пропустила в большую, пыльную, застроенную стеллажами для книг прихожую.

– Извини, что не позвонил, не был уверен, что смогу приехать.

– Да ладно. Я к твоим штучкам успела привыкнуть в тюрьме. Прихватить меня на чем-то хотел. А я не прячу в постели Ромку и не хожу по потолку под кайфом. Не прибрано, не мыто, конечно. Нинка сюда не ходит. А мне некогда.

– Много дел? – вежливо поинтересовался Валентин.

– Есть, представь себе. Проходи ко мне.

Она пропустила его в очень грязную комнату, заваленную каким-то тряпьем, обломками давно развалившейся мебели. Целой была только старая кровать, два стула и стол, на котором стоял неожиданно новый и дорогой ноутбук. Он был включен.

– Ты пользуешься компьютером? – спросил Валентин.

– А что, я похожа на бурого медведя? Да, вот пытаюсь на письмо ответить. Если честно, хреново я им пользуюсь. Что-то не получается.

Он подошел близко, посмотрел на монитор.

– Интересная у тебя почта. [email protected]… Сама придумала?

– Да так, кто-то подсказал… Ты садись. Могу чай принести с печеньем.

– Спасибо. Не нужно.

Он сел, внимательно посмотрел на Валентину: она на свободе, дома, но ничего свободного и домашнего в ее облике нет. Все те же загнанность и смятение, причем такое впечатление, что в тюрьме она в большей степени чувствовала себя на месте, чем здесь. Она все еще чужая в этой квартире. Хотя одета по-другому. Хорошие джинсы, легкая пестрая туника… Он опустил глаза и посмотрел на ее крупные босые ноги. Они были грязные!

– Что-то не так? – Валентина уставилась на него с вызовом запущенного подростка.