— Да, бабцы они такие. Черт их поймет, чего им надо, чего им вечно не хватает, чего они хотят.
— Все они замечательные, когда спят, — неожиданно откликнулся сонным голосом Славка Чахов, разворачиваясь к ним лицом, почесывая зудящую шею.
— Вот и кемарь, Чахлый. Не хрен подслушивать?
— Вон, Танцор, письма от своей девчонки пачками получает да помалкивает как партизан, — продолжал ворчать Чахов. — Аж, завидно становится. Ничего ни кому не рассказывает.
— Правильно делает. Всякому хорьку показывать…
— Попросил его как-то фотку подружки показать, а он мне — дулю в рожу и послал подальше, — пожаловался Чаха. — Говорит, сглазишь, козел!
— А может Святка и прав, — сказал Ромка. — Не хрена о своем счастье всем кому нипопадя рассказывать. Мало ли какая сука может подгадить или сглазить. Со мной часто такие вещи происходят, будто кто-то там на небесах за этим следит. Чуть с кем-нибудь поделюсь своими сокровенными тайнами или мечтами, и на тебе, буквально, на следующий день какая-нибудь бяка непредвиденная происходит. И все лучезарные мечтания, надежды, коту под хвост! Всем рассказывал про свою любовь, а оно видишь, как все повернулось. А ты, Виталя, как со своей подружкой познакомился? Учился вместе?
— Нет, Ромк. На рыбалке.
— На рыбалке? — вновь встрял любопытный Чаха. — Что она у тебя, русалка?
— Чахлый, заткнешься ты наконец или по калгану хочешь схлопотать?
— Может плюху ему отвесить? — с готовностью вызвался Колька Селифонов.
— Мужики, отбуцкать его надо, чтобы не встревал в чужие разговоры! — посоветовал младший сержант Мамонов.
— Летом это было, в августе. Задумали с однокашниками в поход на озера смотаться. Мой приятель, Сашка Сорокалетов, с детства на папашкиной «Волге» гонял. И вот решили мы в троем, я, Сашка и Серега поехать пораньше на озера на машине, чтобы подготовить местечко, а заодно и барахлишко отвезти, чтобы остальные налегке туда добирались. И с нами увязался папашка Санькин, мужчинка уже в довольно солидных годах. Приехали мы часов в пять вечера на место, разбили лагерь на берегу озера, разожгли костер, конечно выпили. Захмелевший батяня сразу разомлел, полез в машину кемарить. Много, что ли ему надо, старому хрычу? И тут Сашка вспомнил про охотничье ружье, которое нас попросили захватить с собой. Извлекли двухстволку на божий свет, стали вымудряться, собирать ее. Как только не крутили, как только не вертели. Ничего не получается, сроду никому из нас троих не приходилось собирать охотничьи ружья. Мучились, мучились, и вдруг у Сереги пристегнулся приклад. Зарядили. Стали искать цель, куда бы пострелять. Повесили пустые бутылки на высокие кусты и открыли пальбу. Постреляли все склянки. Стрелять больше не в чего. И тут вдруг Сашка снимает с себя ватник и так, как бы в шутку подбрасывает его вверх, и кричит: «Не попадешь!». Ну, а я, не долго думая, вскидываю ствол, нажимаю на спуск и на тебе! Кусок рукава у ватника долой! Только вата клочьями торчит. На этой грустной ноте наша стрельба и закончилась. Успокоились. Уже стало смеркаться. И вдруг слышим, где-то в далеке чьи-то голоса раздаются, и огоньки от фонариков мелькают. Сразу догадались, что это наши парни с девчонками с электрички идут и путь в кромешной темноте освещают. Ну, мы давай палить и орать, чтобы они нас заметили. А они наоборот замерли с перепугу, не знают то ли идти, то ли назад повернуть. Черт его знает, кто здесь палит. Подошли ребята и наши девчонки. Смотрю, среди них незнакомка, как увидел, так что-то в груди защемило, сердце затрепыхалось как пойманная в силки птица…
Глава вторая
Утром в палатку на всех парусах влетел только что сменившийся Валерка Крестовский.
— Мужики! Живо! Давайте письма у кого есть к отправке!
— Крест, ты куда намылился? — окликнул Крестовского, с трудом продрав глаза, Ромка, видя, что тот собирает свою амуницию.
— В ПВД покачу! Угораздило попасться на глаза, этому козлу, майору Геращенко. Схлопотал приказ сопровождать вместе с Ником Селифоновым капитана Карасика в штаб.
— Погодите, мужики, я сейчас быстренько адрес накорябаю! — засуетился заспанный Ромка. — Черт, куда же стержень подевался? Свисток, дай ручку! Я точно знаю, у тебя есть!
«В ПВД, конечно, неплохо съездить, ребят знакомых повидать, — размышлял Валерка. — Но после бессонной ночи, буквально, валишься с ног. Девять раз обстреливала их какая-то сволота. Невыспавшийся Ник, Колька Селифонов, видно, тоже не особо горел желанием тащиться к черту на кулички. В «уазике» кругом пылища, так и хочется пальцем по сидению поводить: слово неприличное написать. В Ножай-Юрт, где находился ПВД, выехали утром вместе с попутным челябинским СОБРом, в сопровождении двух «бэтээров». В десятом часу уже были там. Карасик, дав указание, от машины ни на шаг не отлучаться, отправился к начальству. Присели. Закурили. Руки в цыпках, кожа потрескалась, местами покрылась болячками. Вши, злодеи, покусывают. Кашель. Сопли. Воспаленные глаза. Истрепанные рукава. Замусоленные колени. Закопченные морды. Кругом штабные крысы шастают, в «свеженакрахмаленном камуфляже», все почти с наградами. А у нас — две медальки на всю роту. С любопытством посматривают в нашу сторону. Прям, какое-то явление Христа народу! Цирк, приехал! Колька Селифонов завалился спать на заднем сидении. Водила, Вовка Иезуитов (ну и фамильица, я вам скажу), вернулся со склада в новеньких «берцах»: что-то там толканул трофейное, кажется, черный ваххабитовский флаг с кривой саблей на нем и арабской вязью. Открыв капот, залез в мотор с головой. Чего он там забыл, хорек? Непонятно? Движок «уазика» работает как часы.»
Валерка расстегнул бушлат, извлек из-за пазухи две фанерки размером с книжку, сброшюрованные медной проволокой, между которыми он хранил письма из дома и присланные матерью конверты. Иначе нельзя: обязательно какая-нибудь сука сопрет для сортира. Незавидная судьба уже постигла его блокнот, где он вел свои записи и хранил адреса родных и друзей. Надо воспользоваться подвернувшимся случаем и послать письмо матери отсюда, из ПВД. Наверняка, быстрее дойдет, чем через Моздок. Странный все-таки адресок: «Москва-400». Месяцами письма идут до дома.
«Что же ей написать, родимой?
Нет, он не будет ей писать, как их неприветливо, настороженно встречало местное население. Когда их колонна двигалась через Шелковскую, мимо рынка, некоторые из чеченцев в толпе, не скрывая своей неприязни, в открытую показывали им красноречивый жест, проводя ладонью по горлу. Мол, будем резать вас как баранов.
Нет, про это он ей писать не будет.
Не будет и про то, как во время «зачистки» за заброшенным сараем на краю села обнаружили полуразложившийся изуродованный труп молодого парня в тельняшке.
Нет, не будет он ей писать, как их обстреливают по нескольку раз за ночь, как ужасны вой падающей сверху мины и визг разлетающихся с рваными краями осколков…
Нет, не будет он ей писать, как их проклинают и плюют вслед чеченки, и бросает камни черноглазая юркая пацанва.
Нет, не будет он писать, как истошно вопила рация в командирской палатке, прося помощи, когда под Аргуном в засаду, устроенную боевиками, попал не только поезд, но и группы ОМОНа и СОБРа, выехавшие на выручку.
Не будет ей писать и про то, как снайпер смертельно ранил пацана из соседней роты, когда они окапывались на берегу Терека.
Нет, он не будет ей писать, как ночью чуть не попали под перестрелку. Они тогда после зачистки решили остаться на ночевку в сельской школе. Вдруг, в первом часу ночи началась яростная стрельба из пулеметов. Стреляли с вершины одной горы по вершине другой, что господствовала над селом. По данным на этих точках располагались ульяновская «десантура» и морские пехотинцы генерала Отракова. С полчаса они безжалостно гвоздили друг друга. Мы же, по уши в дерьме, трясясь от страха, провели тревожную ночь на ногах в ожидании нападения боевиков.
Нет, не будет он писать, как пьяный офицер, дубинкой сломал нос и ключицу Сереге Алексеенко, за то, что тот голодный околачивался около кухни.
Нет, не будет он ей писать, как подорвался на «растяжке» младший сержант Сережка Ефимов, как полз он, оставляя культями за собой кровавые полосы, как страшно кричал он, покидая этот мир.
Нет, не будет он ей писать, про «бардак», царящий вокруг, про тупые пьяные морды. Про хорька, старшего прапорщика Мишина, который загнал местным чеченцам два ящика патронов, 12 гранат, «ворон» (бинокль ночного видения) и семь спальников. И, в конце концов, загремел под трибунал.
Нет, не будет он ей писать, про вырезанный ночью соседний блокпост, про зверски убитых пацанов.
Нет, не будет он ей писать, про колонну их бригады, попавшую под Герзель-Аулом под обстрел наемников Хаттаба, про горящий БМП и покореженные «зилы».
