Дина вернулась через час с небольшим.
Она тихонько постучала в дверь палаты и вошла.
Палата была залита оранжевым предзакатным светом, а гомон птиц, казалось, усилился многократно.
Константин Константинович спал с улыбкой на лице — теперь в этой улыбке доминировало страдание. Дину кольнуло в самое сердце: она подумала, что ему, должно быть, очень плохо и больно, если даже во сне он ощущает эту боль… А она ничем не может ему помочь.
Мужчина с загипсованной рукой глянул на вошедшую с тяжелой авоськой Дину, улыбнулся ей и продолжил чтение журнала «Наука и жизнь».
Дина тихо подошла к кровати Константина Константиновича, осторожно поставила авоську на стул рядом с тумбочкой и принялась доставать из нее банки, обернутые газетами.
То ли Константин Константинович почувствовал Дину, то ли она все же разбудила его неосторожным движением…
— Дина! — воскликнул он обрадованно, а увидев на тумбочке газетные свертки и сообразив, что это значит, расхохотался в голос.
Сосед глянул на обоих поверх журнала, улыбнулся и снова погрузился в чтение.
Константин Константинович с аппетитом набросился на принесенный Диной суп и картошку с курицей. Дина смотрела на него с улыбкой. Какое это доставляло ей удовольствие, ни одно золотое перо на всем свете не смогло бы описать.
Она вспомнила вдруг свою маму, вот так же глядела на маленькую Дину, прибежавшую с улицы вечером голодной и с аппетитом уплетающую ее стряпню.
— Мам, ну что ты смеешься? — спрашивала Дина счастливо улыбающуюся маму.
Тогда мама и вправду начинала смеяться.
— Ну что ты?.. Что?.. — недоумевала Дина.
Успокоившись, мама говорила:
— Когда-нибудь ты меня поймешь, — и продолжала умиленно смотреть на жующую с удовольствием дочь.
Пожалуй, сейчас был именно тот самый случай, когда Дина во всей полноте прониклась маминым чувством. Только объяснить его сама себе пока не могла…
Она собрала опустошенные банки, аккуратно завернула их в газетные листы и сложила в авоську. Тарелки и ложку с вилкой она вымыла здесь же, в палате, — правда, кран над эмалированной раковиной был всего один, что означало отсутствие горячей воды. Но Дина знала секреты выживания в подобных условиях — недаром прожила четыре года в общежитии, где горячую воду давали только один-два раза в неделю, да и то лишь в душевых и постирочных, а в туалетах и кухнях на этажах краны с горячей водой точно так же отсутствовали.
На утро Константину Константиновичу оставались остатки хорошо прожаренной курицы, огурцы и помидоры, хлеб, сыр, вареные яйца и несколько пачек печенья.
— Я приду завтра, только вечером, — сказала Дина. — У меня первый рабочий день. Но я приготовлю вам поесть… Что вы любите?
Константин Константинович улыбался, благодарно глядя на Дину.
— Я люблю все, — ответил он. — Лишь бы побольше. — И смущенно опустил глаза.
— Ну, вам хватило?.. Сейчас вы наелись?..
— Вполне! — рассмеялся он. — Вполне хватило, даже осталось… — И Константин Константинович кивнул в сторону своей тумбочки, куда Дина спрятала остатки еды и вымытую посуду. — Мне Мишка приносит поесть… Но не каждый день: у него работа да еще этот ремонт в моей квартире… — Он говорил это, словно извиняясь за друга.
— Теперь я буду вас кормить… Только вы поправляйтесь скорей.
Константин Константинович снова поцеловал Динину ладонь и вернул ее на место — к себе на грудь.
Новые грани жизни
Жизнь Дины, как ей самой казалось, приобрела особый смысл.
Это не значило, конечно, что до того ее существование было никчемным, нет. Учеба владела ее временем и мыслями безраздельно, а если выдавались паузы, Дина заполняла их книгами, фильмами и театром. Просто теперь, когда она чувствовала ответственность за другого человека, за его комфорт… даже за его здоровье, — теперь жизнь стала неизмеримо более полной и осознанной. Более взрослой и ответственной.
Утром Дина шла на работу, в четыре работа заканчивалась, и по пути домой она заходила на рынок или в магазин, потом готовила еду и ехала в больницу.
Счастливый взгляд Константина Константиновича, встречающий Дину, когда она входила после тихого стука в палату, его предвкушающее утробное рычание при виде распаковываемых Диной свертков, удовлетворение на его лице после сытного ужина — вот что составляло теперь смысл каждого Дининого дня.
Дина с радостью оставалась бы рядом с Константином Константиновичем хоть до утра, только ровно в восемь посетителей просили удалиться, и Дина возвращалась домой, переполненная счастьем. Счастье видеть Константина Константиновича было теперь единственным и необходимым условием ее существования. Но каким бы ни было оно неизмеримо большим, до следующего вечера его едва хватало, и заканчивалось оно на пороге больничной палаты, ровно в тот момент, когда Дина открывала застекленную дверь с крахмальными белоснежными занавесками. Случись так, что она не встретила бы в этот миг взгляда Константина Константиновича, ее счастье, сама ее жизнь могли бы оказаться под угрозой…
* * *
Однажды, когда Дина, как обычно, читала Константину Константиновичу очередную книгу, в палату вошел Михаил Анатольевич.
Друзья поздоровались.
— Ну и житуху ты себе устроил! — заметил Михаил Анатольевич, глядя на Дину, сидящую рядом с Константином Константиновичем, на книгу в ее руках и на свертки с едой на тумбочке.
— Надо было вместо меня на стремянку лезть! — засмеялся Константин Константинович. — Но теперь уже не уговоришь поменяться! Теперь все верхолазные работы только мои!
— Да, за мной некому было бы вот так ухаживать. — Михаил Анатольевич с улыбкой посмотрел на Дину.
Дина улыбнулась в ответ, опустила глаза и сказала:
— Я выйду ненадолго. — Она почувствовала, что друзьям нужно поговорить наедине.
Оставив книгу, Дина вышла во двор и села на скамейку около входа в отделение.
«Почему так хорошо?» — думала она.
«Может быть, потому, что ты чувствуешь свою необходимость, полезность?» — ответил вопросом на вопрос давно запропавший куда-то Внутренний Голос.
Дина очень обрадовалась — ведь друг ее не появлялся с того самого момента, когда она пренебрегла его советом и зашла на главпочтамт, чтобы позвонить Константину Константиновичу. Он не появился даже в такое трудное для Дины время, как пребывание в полном неведении — где Константин Константинович и что с ним…
«Не знаю, — ответила Дина, — может быть… Только это, наверное, не очень достойно: испытывать радость… удовлетворение оттого, что кому-то плохо…»
