«Главное испытание» его политики, сказал он, заключается в том, сумеет ли он преодолеть нехватку потребительских товаров у себя в стране. Для этого ему придется не только вылечить больные структуры советской экономики, но и изменить отношение народа к труду.
Приняв свой обычный самоуверенный вид, Горбачев объяснил, что в Советском Союзе государственную собственность на предприятия постепенно вытесняет «коллективная». По мнению Горбачева, всякое коллективное владение — где больше одного хозяина — можно исключить из категории частной собственности.
— Мы оба знаем, что в Соединенных Штатах почти нет частной собственности… Ведь некоторые из ваших фирм насчитывают более двадцати тысяч акционеров!
Буш из вежливости воздержался от замечаний по поводу неожиданно проявившегося невежества Горбачева в области западной экономики. Вместо этого он поведал о своем опыте рискованного поиска нефти в Мексиканском заливе: когда он и его партнеры потеряли там нефтяную вышку, то полностью потеряли все вложенные деньги.
— Но американскому налогоплательщику это не стоило ни единого пенни, кроме, пожалуй, расходов на списание налога.
Палащенко с трудом сумел перевести термин «списание налога». Когда наконец он справился, Горбачев, казалось, был озадачен более, чем когда-либо. Он пожаловался на своих экономистов, которые дают ему бестолковые советы.
— Я тоже через это прошел! — засмеялся Буш.
Дабы упредить вопрос Горбачева о непосредственной финансовой помощи — просьба, в которой он вынужден был бы отказать, — Буш одобрительно отозвался о недавнем публичном высказывании Шеварднадзе о том, что советское руководство «не собирается просить милостыню», так как имеет «гордость».
— Я понимаю, что вы горды, — заключил Буш, — и мы тоже…
После обеда Буш должен был вернуться на «Белнап» на три часа — «личное время», — а затем, в 16.30, вновь прибыть на «Горький» для следующей встречи с Горбачевым. Оба руководителя собирались завершить день рабочим ужином на «Белнапе».
Штормило так, что Горбачев предложил Бушу остаться на «Горьком» во избежание срыва переговоров. Буш не согласился. Президентский катер швыряло из стороны в сторону; лишь после многочисленных попыток ему удалось пришвартоваться к «Белнапу». Когда Буш с сопровождавшими его лицами поднялись на борт, его советники и подразделение секретной службы настояли на том, чтобы президент оставался на судне до тех пор, пока не улучшится погода.
Всю вторую половину дня президент Соединенных Штатов провел в адмиральской каюте в окружении фотографий 6-го флота, хмуро глядя в иллюминатор на дождь и туман. Лишь однажды они со Скоукрофтом вышли на палубу «Белнапа», чтобы посмотреть в сторону «Горького», где — всего лишь на расстоянии тысячи ярдов — Горбачев и остальные праздновали 66-летие Яковлева.
В тот вечер Буш и те из его помощников, кто был в состоянии, пили белое вино за ужином, который президент назвал «превосходным». Очень жаль, сказал он стюардам, что Горбачев так и не узнал, «как кормят на американском флоте».
На рассвете в воскресенье буря начала стихать. Утреннее заседание планировалось провести на борту «Белнапа», но обе стороны решили перенести его на более устойчивое советское судно. Когда катер приблизился к «Максиму Горькому», за ухом у президента тоже был наклеен пластырь от морской болезни.
На вопрос репортера, не помешала ли непогода встрече, Буш воскликнул:
— Нет, черт побери! Нет! Встреча идет прекрасно, спасибо.
С такой же наигранной веселостью он взбежал по трапу на советский корабль и протянул хозяину руку с приветствием:
— Доброе утро!
Сияющий Горбачев ответил старательно заученной английской фразой:
— Долгое время не видеть!
Накануне, желая установить контакт с Бушем, Горбачев, сдерживая стремление к превосходству, не стал обсуждать свои сомнения относительно того, что происходит с советской властью и коммунизмом советского образца в мире. Сейчас он сказал Бушу, что хочет снять камень «с души».
Он сетовал на то, что определенные аспекты риторики и политики США носят «односторонний характер» и «не способствуют осуществлению моих планов». Зачем Буш беспрестанно повторяет, что события в Восточной Европе — это «торжество ценностей Запада»?
— А почему вас это тревожит? — спросил Буш. — На мой взгляд, гласность — ценность Запада, открытость — ценность Запада, представительное правительство — ценность Запада, плюрализм — ценность Запада.
— Но ведь и у нас есть эти ценности, — возразил Горбачев. — Почему бы вам не назвать их ценностями Востока?
Бейкер, как бывший юрист, тут же подоспел на помощь, подсказав взаимоприемлемый термин:
— А как насчет того, чтобы назвать их демократическими ценностями?
— Замечательно! — воскликнул Горбачев. — Демократические ценности! Прекрасно!
Горбачев признал даже то, что Америка могла бы стать посредником в мирных преобразованиях в Восточной Европе.
— Мы больше не считаем вас своим врагом, — сказал Горбачев Бушу. — Многое изменилось. Мы хотим вашего присутствия в Европе. Вы должны остаться в Европе. Ваше нахождение там важно для будущего этого континента. Так что не думайте, будто мы добиваемся вашего ухода.
Бейкер счел это заявление Горбачева самым важным и обнадеживающим из всего произнесенного им за этот уик-энд.
Позднее он сказал своим помощникам, что Горбачев наконец-то «перестал играть в самоутверждение».
Отпустив помощников, Буш и Горбачев перешли к самому щекотливому, а возможно, и самому взрывоопасному вопросу повестки дня: судьбе Прибалтийских республик. Буш заметил, что на пресс-конференции по окончании встречи эта тема обязательно будет затронута.
Горбачев сказал, что готов ответить на любые вопросы, связанные с Прибалтикой. Повторяя то, что Шеварднадзе говорил Бейкеру несколько месяцев назад, он заверил Буша в «твердом намерении» Кремля избежать каких бы то ни было репрессий. Применение силы «будет означать конец перестройки».
Буш напомнил Горбачеву, что за сорок девять лет Соединенные Штаты так и не признали аннексию Прибалтики Советским Союзом. И по-прежнему хотят, чтобы Прибалтийские республики получили независимость. Если центральные советские власти, продолжал Буш, вызовут взрыв насилия в Прибалтике, то в Соединенных Штатах «вспыхнет пожар» антисоветских настроений…
По окончании переговоров Буш и Горбачев появились перед журналистами в танцевальном салоне на «Горьком» — это была первая в истории встреч на самом высоком уровне совместная пресс-конференция. Единственным источником резких разногласий оставалась Центральная Америка — тяжелое наследство печального прошлого. Не вызывало сомнений, что в течение ближайших нескольких месяцев будут разработаны — и в 1990 году подписаны — договоры по ограничению стратегических наступательных и обычных вооружений в Европе.
Оба руководителя сумели даже найти положительные стороны в капризах погоды.
— Этот инцидент доказывает, что мы способны хорошо приноравливаться к меняющимся обстоятельствам, — сказал Горбачев.
В Москве представитель Министерства иностранных дел Геннадий Герасимов, как всегда, не удержался от красного словца:
— Мы похоронили «холодную войну» на дне теплого Средиземного моря, — сказал он.
А два года спустя Бессмертных вспоминал:
— Если бы не Мальта, Советскому Союзу никогда бы не удалось так плавно выпустить из-под контроля Восточную Европу и Прибалтику…
В тот самый уик-энд, когда Буш и Горбачев находились на Мальте, начался окончательный развал коммунистического режима в Восточной Германии. «Ведущая роль» коммунистической партии была отвергнута. Специальный парламентский комитет обвинил Хонеккера и других смещенных руководителей в коррупции и исключил их из партии. Эгон Кренц подал в отставку, и на его место пришел партийный лидер более реформистского толка Грегор Гизи.
На встрече руководителей государств — участников Варшавского договора, состоявшейся в начале декабря, каждую делегацию — за исключением одной — возглавлял реформатор, придерживавшийся собственных взглядов на реформу и пришедший к власти в 1989 году.
Единственным исключением была Румыния — Николае Чаушеску сетовал своим новым коллегам, что Америка и Западная Европа возобновили старую кампанию за мировое господство:
— Они хотят ликвидировать социализм! — кричал он.
Он предложил провести еще одно заседание Варшавского договора в Бухаресте для того, чтобы спланировать контрнаступление от имени «пролетарских партий».
Другие руководители старались не обращать на него внимания. Они одобрили предложение Чехословакии осудить советскую интервенцию 1968 года, сокрушившую Пражскую весну, как «незаконную акцию с затянувшимися негативными последствиями». Эта резолюция явилась еще одним ударом по брежневской доктрине. Чаушеску отказался ее подписывать.
