Уцелевшую химеру Даниил поставил в своей комнате. Тут и с ним стали твориться непонятные вещи. Наступил тот его темный период, который он описал в стихах, вошедших в "Материалы к поэме "Дуггур"… Наконец, — рассказывала Алла Александровна Андреева со слов самого поэта, — он понял, что действительно в изображении химеры живет какая-то черная сила. Сказал об этом Гале Русаковой. Галя над ним посмеялась, так же, как он когда-то смеялся над Елизаветой Михайловной, и статуэтку у Даниила, хотевшего уничтожить ее, взяла себе. Вскоре она вышла замуж, они долго не виделись. Потом Даниил узнает, что ее муж тяжело заболел, у него туберкулез. Придя к ним, он увидел, что на шкафу рядом с диваном, где лежал больной, глядя вниз, прямо на него, стоит химера. Придумав какой-то повод, он взял ее и разбил. Но вскоре муж Гали Русаковой умер"[93].
Химеры, готические видения дьявольской свиты, навсегда остались для Даниила Андреева символом темных миров, инфернальной нечистью, подстерегающей нас неподалеку. И странным образом химеры в его представлении стали гнездиться в московском пейзаже, над вокзалами, над сумеречными окраинами. Присутствие нечистой силы в тогдашней Москве почувствовал не только он.
7 мая 1926 года во флигеле дома № 9 в Чистом (Обуховом) переулке провело обыск ОГПУ. Обыскивали комнату жившего здесь Булгакова, уходя, забрали машинопись "Собачьего сердца" и дневник. Андреев часто бывал в этом переулке, в доме № 3, где жили друзья семьи, Муравьевы. В Чистом переулке в похожем доме он поселит героев романа "Странники ночи". А скоро Булгаков поселится на углу Малого Левшинского, в одной из квартир дома напротив добровского, № 4, где на воротах сохранилась старинная надпись "Свободенъ отъ постоя". Но вряд ли о булгаковском соседстве мог знать Даниил Андреев, упорно писавший роман "Грешники" и ведший свой дневник, в свое время тоже прочитанный на Лубянке.
В эти майские дни он сдавал зачеты. Иногда ему и впрямь казалось, что и у них в доме, и вокруг — "интересно, мирно и хорошо".
Ему было двадцать лет, и то, что творилось в нем самом, казалось, не связывалось с тем, что происходило вокруг. Но нет, демоническое, бесовское и порождало клубящийся полумрак, в котором так легко можно сбиться с пути.
"Когда-то, в ранней юности я любил город…" — писал он брату в 1936 году[94]. Нет, Москву он не разлюбил, но блуждания по освещенным, окликающими луну фонарями, улицам открыли ему демонический город. Москва — вечерняя и ночная, Москва двадцатых не декорация происходящего с ним, а соучастница. Озаряет ее лунная демоница. Эта уже не Москва, а преддверие ее изнанки, где властвует демоническая госпожа города. Госпожа города проявление кароссы Дингры, матери Мрака, в коей таится могущественная мистика пола. Она присутствует в пустынных скверах и притаившихся кварталах, там, где происходит "тайный шабаш страстной ночи", у вокзалов, где "взвыли хищные химеры". Такой ему видится ночная столица, пронизанная излучениями Дуггура.
Это не только фантазии и грезы болезненно переживающего половое созревание и взросление юноши, а обостренное восприятие того, что действительно было разлито в нездоровом воздухе тогдашней Москвы. Это чувствовал не только Даниил Андреев. В есенинской "Москве кабацкой", да и в "Черном человеке", тот же воздух времени, ночной гибельный разгул. "Революция лишила нас накопленной веками морали", — констатировал Евгений Петров, соавтор Ильфа. — Вместо морали — ирония. Она помогала преодолеть эту послереволюционную пустоту, когда неизвестно было, что хорошо и что плохо". В эти "темные" годы стихия Дуггура, как ее описал Даниил Андреев, выплеснулась на ночные улицы разоренной гражданской войной страны. Мораль религиозную с наглой властностью теснила мораль безбожная. В начале двадцатых проповедовалась свободная любовь. "Совершенно голые люди" с повязками через плечо "Долой стыд" вдруг влезали в трамвай, — записывал в дневнике 12 сентября
1924 года Михаил Булгаков. Под таким революционным лозунгом узкогрудый коминтерновец Карл Радек провел колонну обнаженных по Красной площади. Об этом писали газеты. Дуггур торжествовал, он не был болезненной фантазией поэта. "Комсомольская правда" публиковала статьи на тему "Половой вопрос и комсомол". Когда сексуальная пролетарская революция стала давать результаты, власти начали ее притормаживать. Издавались популярные брошюры, например, "Куда должна направляться половая энергия современной молодежи" некоего А. Тимофеева. Доклад критика Полонского "Массовое упад ничество в жизни и литературе в связи с вопросами пола" на диспуте в Политехническом итожил злобу дня: как жить без христианских заповедей, с какой новой моралью?
Одним из поводов закрытия ВГЛК, где власти уже обнаружили гнездо "чуждых элементов", в 29–м году стала грязная история, газетами названная "нэпманской гнильцой", "есенинщиной". Повесилась студентка курсов, изнасилованная, как сообщалось, тремя членами РАППа, поэтами Альтшуллером, Аврущенко и Анохиным.
Москва, пережившая военный коммунизм, гражданскую войну, НЭП, с перенаселенными квартирами, где уцелевшие бывшие ютились бок о бок с действительными и мнимыми победителями, жила, как и вся страна, не только скудно и голодно, но и с ощущением, что переменились сами понятия добра и зла. В ее ночах и темных углах действительно властвовала демоническая "госпожа города". По этой лунной Москве и плутал двадцатилетний Даниил Андреев:
Я в двадцать лет бродил, как умерший.Я созерцал, как вороньёТревожный грай подъемлет в сумеркахВо имя гневное твоё.
Огни пивных за Красной Преснею,Дворы и каждое жильёНестройной громыхали песнеюВо имя смутное твоё.
В глуши Рогожской и ЛефортоваСверкало финок остриёПо гнездам города, простертогоВо имя грозное твоё.
По пустырям ДорогомиловаГорланило хулиганьёСо взвизгом посвиста бескрылогоВо имя страшное твоё.
Кожевниками и БасманнымиКачало пьяных забытьёНочами злыми и туманнымиВо имя тусклое твоё.
И всюду: стойлами рабочими,В дыму трущоб, в чаду квартир,Клубился, вился, рвался клочьямиТебе покорствующий мир.
Но в те же сумеречные годы он все чаще и чаще заходил в православные храмы, выстаивал заутрени и вечерни. Те из одноклассников и однокурсников, кто помнил его озорным выдумщиком, веселым и добрым товарищем, стали удивляться слухам о Даниной религиозности. Она казалась вызовом. Священнослужителей отправляли на Соловки, храмы закрывали, бывшие семинаристы писали антирелигиозные брошюры. "Иисуса Христа изображают в виде негодяя и мошенника, именно Его. Нетрудно понять чья это работа", — так отметил Булгаков в дневнике, оказавшемся на Лубянке, присутствие в тогдашней Москве сил Зла. А большинство привычно безмолвствовало.
11. Женитьба на нелюбимой
Одна из намеченных ступенек в последовательном "служении Злу" — женитьба на нелюбимой. Несмотря на мистическое обоснование и преднамеренность поступка, женился он словно бы неожиданно для себя. Тем более скоропалительная женитьба удивила семью. Вот как описывала события Елизавета Михайловна Доброва:
"В институте он познакомился с одной девушкой, виделся с ней на лекциях, бывал у них в доме. Она у нас не бывала; иногда она заходила на минутку за ним, и они уходили вместе.<…>За второй год ученья вызовы участились, причем она совершенно не считалась со временем, она могла прийти и в два и в три часа ночи, поднять его с постели и увести его с собой, ссылаясь на какие-то важные дела. Также постоянно вызывала по телефону, причем из этих разговоров я заключала, что он не очень ею заинтересован, мне даже казалось, что все это неприятно Дане.<…>Вечером сидели мы, читал он мне свою вещь, потом встал так порывисто и вышел, потом входит да прямо ко мне: "Мамочка, я перед тобой очень, очень виноват, простишь ли ты меня когда-нибудь?" — "Дуся, дитя мое, в чем дело?" — "Мамочка, я женился". — "Милый ты мой, зачем же ты это сделал?" — "Мамочка, так надо было, да мы и любим друг друга". — "Почему же ты сделал это так, тайком от нас?" — "В церкви во время венчания я почувствовал, что сделал не так, как надо, мне было так тяжело, что тебя не было в церкви, и мне все казалось, что ты войдешь". Видя его в таком тяжелом состоянии, конечно, я ничего не могла сказать, т. е. Что я действительно поверила, что они любят друг друга, но в этом-то и была главная ошибка; конечно, он ее не любил; любила ли она его, не могу сказать. Словом, после всяких перипетий, к концу второго месяца они разошлись. Теперь уже получили гражданский развод, еще остался церковный. Должна сказать, что все это стоило Дане немало сил и нервов…"[95]
