на нее не обращают внимания, сделал шаг вперед выходя из строя. Раздающий наказания мужичок на мгновение запнулся, заметив, что кто-то перебивает его пламенную речь, и уже было набрал воздуха, для того, чтобы с новой силой обрушить свой гнев на наглеца, как Длинный произнес несколько слов.
— Извините, но «Правила» не были повреждены или уничтожены. Мы конечно еще не до конца выучили все пункты, но сама брошюра не пострадала, так-как была заблаговременно убрана и с должным почетом сохранена для дальнейшего изучения.
С этими словами Длинный протянул мужичку потертую папку, выданную вчера. Папка ничем не отличалась от того, какой была до сегодняшнего дня и от ее вида глаза мужичка вначале удивленно чуть не выпали из своих орбит, а следом за ними и он сам как-то сдулся, растеряв весь свой запал. Несколько мгновений он удивленно разглядывал папку, находящуюся в руках Длинного, затем, развернулся и пошел на выход из комнаты. Уже находясь в дверях, обернулся и бросил:
— Что тут за бардак?! Чтобы через полчаса комната сияла как бубенчики у коня!
— А тряпки? — послышался чей-то вопрос из строя.
— И знать ничего не желаю!
После чего вышел из помещения хлопнув дверью.
Жить в коммуне было весело. Уже через неделю, изрядно оголодавшие беспризорники влились в команду воспитанников. Оголодавшие потому, что уже на стадии изучения правил, начались постоянные придирки, и даже знание правил порой не спасало от наказания. Сами же внутренние законы были составлены так дотошно, что учитывался буквально каждый шаг воспитанника. При этом последний сам определял свое наказание. Воспитатель же мог только усугубить его, и за все время пребывания там Длинный ни разу не заметил, чтобы наказание было смягчено. Причем любое наказание, чаще всего касалось еды, розог, иногда строевой подготовки, и совсем уж изредка добавлялись какие-то работы. И если еда стояла на первом месте, то наказание розгами на втором.
Происходило это так. Воспитатель, заметив нарушение, указывал на нарушителя и назвав пункт из нарушенных правил ждал пока вставший по стойке смирно нарушитель распорядка не процитирует несколько строк из «Правил», касающихся этого пункта. После чего, воспитатель произносил: — «Наказание». И воспитанник продолжал цитирование, касающееся наказания за нарушение данного пункта. Затем следовала команда: «Кругом. Шагом марш». Воспитанник отправлялся исполнять или получать наказание, которое только что назначил себе самостоятельно.
Наказание розгами происходило в помещении рядом с банным комплексом. Причем исполняли его сами воспитанники, назначавшиеся на это в порядке очереди. И редко они стояли без дела, порой вымахиваясь за день так, что проще, наверное, было самому лечь под удары, чем практически не прерываясь исполнять наложенные наказания на своих друзей. При этом опять же присутствовал взрослый воспитатель, следивший за исполнением, и наказывающий нерадивых.
А сам наказующий записывал в блокнот номер провинившегося и пункт наказания. Да-да именно номер. С момента вливания в коллектив, каждый из воспитанников получал свой номер, который состоял из нескольких букв и цифр, обозначающих название группы, в которой с этого дня он будет находиться большую часть своего времени, обозначенной буквой русского алфавита, и свой порядковый номер, который обозначал все остальное. Это все остальное касалось, места в общем строю, койки в спальном помещении, места в столовой, места в учебных классах. В общем всего, что только мог придумать извращенный ум воспитателей. С одной стороны, все это было обезличиванием ребенка, с другой, по мнению руководства, приручало к порядку и дисциплине. Так легче было следить за воспитанниками и сразу было понятно кто именно выполнял ту или иную работу, кто нарушал и все остальное. Если же тебя, например, наказывали едой, то будь уверен, что придя в столовую и заняв свое место за столом, ты не найдешь возле него предназначенной тебе пайки. Получалось как бы двойное наказание. Мало того, что воспитанник лишался еды, так помимо этого он еще и присутствовал во время ее приёма. И так не имея возможности наесться от пуза, приходилось сидя за столом смотреть на то, как другие едят, в то время, как сам лишен этого. Воспитатель же постоянно находился неподалеку тщательно, следя за тем, чтобы любое наказание выполнялось от и до. А любой, кто из жалости или по какой другой причине мог поделиться своей пайкой с провинившимся, сам подпадал под топор закона.
В общем в коммуне царила железная дисциплина и бдительные воспитатели. Поневоле пришло воспоминание, как нельзя лучше характеризующее правила данного заведения: — «Шаг вправо, шаг влево, бег на месте — попытка побега. Прыжок вверх — попытка улететь». Все действия происходили точно по команде, от раннего подъема и до раннего подъема. И здесь нет ошибки. Даже укладываясь спать воспитанник был обязан раздеться до исподнего, сложить на лавку, стоящую в ногах свои вещи и лечь в постель, на спину, укрывшись одеялом и положив руки поверх него. Считалось, что руки под одеялом недопустимы, и воспитанник занимается непотребным, а воспитатель мог пройти по спальному помещению и в полночь, и внезапно разбудить нерадивого, у которого вдруг стали замерзать руки. При этом никто не заботился о тишине, и все это происходило в полный голос.
Школа тоже скорее была похожа на армию, нежели на обычный учебный процесс. Возможно все это было из-за того, что в качестве преподавателей выступали не слишком готовые к этому люди, незнающие, как правильно вести уроки. А может как раз наоборот. Впрочем, как помнил Длинный из истории, в это время было много попыток переиначить жизнь по-новому, найти новые пути, как в преподавании школьных предметов, так и во многом другом. Очень может быть, что коммуна как раз и была эдаким экспериментальным центром воспитания, подрастающего поколения. Действительно, на ком еще ставить подобные опыты, как не на беспризорниках, за которых никто не скажет слова, даже если, что-то пойдет не так.
В остальном же было как в армии. Конечно извращенной и практически вывернутой на изнанку, то похожей именно на нее. Имелось даже личное время. Правда недолго, всего два часа и проводить его можно было только в собственной группе и общаясь только внутри нее, но тем не менее оно было. За это время можно было почитать книжку, рекомендованную преподавателем, выучить заданные на сегодня задания, полученные во время уроков ну или просто поговорить, или найти какое-то другое занятие, опять же не выходящее за рамки правил распорядка.
Зато коммуна считалась образцово-показательной и ее часто посещали различные комиссии, и во время их пребывания все вышеперечисленное ужесточалось в разы. Пожалуй, единственными плюсами всего этого было вполне сносное питание, пусть не до отвала, но на фоне
