— Ну, если это просто вода, на платье через десять минут не останется ни морщин, ни пятен. Это — мое дорожное платье.
— Так вы в нашем городе гостья? Тогда позвольте представиться более формально, не поливая вас содовой.
Он выдернул из кармана визитку. Герди хмурилась, но мне он, пожалуй, нравился. На самом деле он был ненамного старше меня, по-марсиански — лет двенадцати (по-здешнему — тридцати трех; как потом выяснилось, ему тридцать два). Одет он был в элегантнейший венерианский вечерний костюм: плащ-накидка, стек, круглый плоеный жесткий воротник… и маленькие, прелестные нафабренные усики.
В карточке значилось: «Декстер Курт Кунха, акц-р».
Я прочла, перечитала и сказала:
— Декстер Курт… А вы не родственник…
— Родной сын.
— Так ведь я знакома с вашим отцом! — я протянула ему руку.
А вам когда-нибудь целовали руку? Мурашки бегут вверх, к плечу, перебегают на другое… Конечно, на Марсе так никто не умеет. Явный пробел в воспитании на нашей планете, но я намерена его исправить — хотя бы пришлось подкупать Кларка, чтобы ввел этот обычай в моду.
Словом, мы все друг другу представились, и Декстер пригласил нас отужинать с ним и потанцевать в саду на крыше. Однако Герди не торопилась.
— Мистер Кунха, карточка у вас, спору нет, замечательная… Но я отвечаю за Подкейн перед ее дядей и с радостью взглянула бы на ваше удостоверение личности.
На долю секунды Декстер замер, но потом улыбнулся и сказал:
— Я могу сделать лучше, — и поднял руку.
К нам поспешно подошел самый импозантный пожилой джентльмен из тех, что я видела когда-нибудь. Судя по количеству медалей у него на груди, он с первого класса побеждал во всех конкурсах по правописанию. Осанка у него была совершенно королевская, а уж костюм — просто невероятный!
— Слушаю вас, акционер.
— Дон Педро, не будете ли вы любезны назвать леди мое имя?
— С удовольствием, сэр.
И Декстер оказался взаправду Декстером, а мне еще раз поцеловали руку. Дон Педро проделал это с неподражаемым величием, но того же эффекта, как в первый раз, не вышло — наверное, Декстер, в отличие от дона Педро, вкладывал в процесс душу…
Герди настояла на том, чтобы задержаться и взять с собой Кларка — тот испытал суровое раздвоение личности: он все еще выигрывал, а тут пришлось выбирать одно из двух. Наконец любовь победила, и он пошел наверх об руку с Герди, а Хосе тащил за ним добычу. Надо сказать, у Кларка есть-таки выдержка и самообладание. Необходимость платить за охрану выигрыша должна была бы привести его душу (если у него есть душа, в чем я лично сомневаюсь) в еще большее смятение, чем отказ от игры, когда везет.
Сад на крыше назывался Бразильским Залом и оказался еще роскошнее, чем все прочие залы казино. На купол, закрывавший его, проецировалось звездное небо — и Млечный Путь, и Южный Крест — хотя с Венеры еще никто звездного неба не видел. Перед бархатным шнуром, перекрывающим вход, выстроилась большая очередь, но нам ждать не пришлось. Мы услышали: «Пожалуйте сюда, акционер», и нас усадили за столик на возвышении; эстраду было видно прекрасно, и вместе с тем оркестр не оглушал.
Мы потанцевали, потом нам подали какие-то неслыханные блюда, и я позволила налить мне бокал шампанского, только пить его не стала — пузырьки в носу щекочутся. Чего мне действительно хотелось, так это молока или воды, потому что в еде была уйма специй, но заказывать было как-то неловко.
А Декстер наклонился ко мне и сказал:
— Подди, ты, по моим агентурным данным, любишь молоко.
— Верно…
— И я тоже; только заказывать неудобно, если кто-нибудь не составит компанию.
Он поднял палец, и нам тут же принесли два стакана молока.
Но я заметила, что из своего он только чуть-чуть отпил.
Я все еще не понимала, что сцена разыгрывается специально для меня. Но потом певица на эстраде, приятная, высокая темнокожая девушка, одетая в так называемом «цыганском» стиле (а по-моему, вряд ли цыгане когда-нибудь так одевались) и объявленная, как «цыганка Роза», начала обходить столики по кругу, напевая на популярный мотив что-нибудь про всех, кто за ними сидел.
Остановившись перед нами, она уставилась прямо на меня, улыбнулась, взяла пару аккордов на своей гитаре и запела:
Вот так чудо, вот так радость,Ах, какой для нас сюрприз!Городок наш посетилаАх-Подди-Подди-Подди Фриз!
Платье — неба голубее,Белей мрамора — чело,Подди Фриз — у нас сегодня;Вот как всем нам повезло!
К нам примчалась издалекаВ серебряных туфельках,Вот везунчик этот Декстер!Пьем за нашу куколку!
И все захлопали, а Кларк забарабанил по столу, а цыганка Роза сделала мне реверанс, а у меня на глазах выступили слезы. Я закрыла лицо руками, потом вспомнила про макияж и начала промокать глаза салфеткой, надеясь, что ничего не смажу. Тут по всему залу вдруг появились серебряные ведерки с шампанским, и наступила тишина. Декстер встал, и все выпили за меня стоя, под барабанную дробь и мощный заключительный аккорд оркестра.
Я просто-таки онемела, едва-едва догадавшись не вставать вместе со всеми, а встретившись взглядом с Декстером, улыбнулась и кивнула…
…а он, выпив, разбил об пол свой бокал — совсем как в исторических романах — и все последовали его примеру, так что некоторое время по всему залу стоял звон и треск, а я чувствовала себя, как Озма, когда она из Типатториуса превратилась обратно в Озму, и постоянно напоминала себе о макияже.
Позже, когда я немного успокоилась и уняла дрожь, мы опять танцевали с Декстером. Танцует он — просто потрясающе, ведет уверенно, твердо, но при этом не превращает танец в борцовский поединок. Во время медленного вальса я спросила:
— Декстер, ведь ты сам, нарочно, опрокинул тот бокал с содовой? Да?
— Да. А как ты догадалась?
— «Платье — неба голубее»… На мне действительно платье того самого цвета, что на Земле называется небесно-голубым, сама я неба голубого цвета ни разу не видела… И серебряные туфли… Не может это выйти случайно.
А он только усмехнулся и совсем не смутился.
— Верно, никаких случайностей. Вначале я поехал в ваш хилтон и с полчаса выяснял, где ты и с кем, и был в бешенстве, потому что папа мне такое устроил бы… Слава богу, я тебя отыскал.
Я все это мысленно разжевала, и вкус мне не слишком понравился.
— Значит, ты только потому, что тебе отец велел… Велел меня развлекать, потому что дядя Том…
— Да нет же, Подди.
— Ну да… Именно так по всему выходит.
— Нет, Подди. Папа никогда не стал бы заставлять меня развлекать дам, за исключением официальных случаев, — например, соседку по столу на званом обеде… Он просто показал мне твою фотографию и попросил — если у меня окажется время и желание. Я решил, что и то и другое найдется. Правда, фотография была так себе, это я сейчас понял. Тебя снял скрытой камерой один из лакеев в «Тангейзере».
Тут я решила, что надо бы под благовидным предлогом избавиться от Марий, а то ведь — никакой личной жизни… Хотя ничего плохого, собственно, пока не произошло.
— А когда я тебя нашел, — продолжал Декстер, — то сперва не узнал. Ты — куда ослепительнее, чем на фотографии. Я было слишком оробел, чтобы представляться, но тут мне пришла в голову замечательная мысль: изобразить все как случайную встречу. Я встал за твоей спиной с бокалом содовой почти у самого твоего локтя и стоял довольно долго — содовая уже почти вся выдохлась. А когда ты, наконец, выпрямилась, то толкнула так слабо, что мне пришлось самому выливать на себя эту содовую, чтобы создать повод для извинений.
Он обезоруживающе улыбнулся.
— Понятно, — сказала я. — Но ты зря ругаешь фотографию. Сейчас на мне не мое лицо, — и я объяснила, что проделала со мной Герди.
Декстер пожал плечами.
— Тогда смой как-нибудь все это и дай мне поглядеть на настоящую Подди. Вот ее я — могу спорить — узнаю. Понимаешь, милая, «случайность» была подстроена лишь наполовину, так что мы квиты.
— Это как же?
— Вначале меня, в честь деда по матери, назвали Декстером, но потом выяснилось, что я — левша. Встал вопрос: переименовать ли меня в Синистера, что не слишком благозвучно и на латыни имеет зловещий оттенок, или переучить на правшу. Переучить не удалось, зато я теперь — самый неуклюжий человек на трех планетах!
В этот момент он как раз ловко прокручивал меня в восьмой фигуре.
— У меня всегда все разбивается и разливается. Если где-то послышится звон разбитого стекла — можно точно сказать — это я. Что было для меня самым сложным — это не разлить содовую раньше времени, — он озорно улыбнулся. — Однако я все же с этим справился. Но попытки переучить меня на правшу все же принесли кое-какую пользу — они заставили меня стать бунтарем. Надеюсь, ты тоже из таковых.
