здесь, целее будете.
Полдня проторчали на вокзале. Но к счастью, появился человек с трубой, в какую на пароходах капитаны отдают приказания на берег, и стал уговаривать пассажиров поехать на экскурсию по городу. Мать подошла поближе, стала расспрашивать. Узнала, что отсюда поедут на специальном автобусе и на нем же приедут обратно на вокзал. Узнала, что и цена подходящая. И после этого, решившись, отпустила ребят посмотреть Москву.
Сначала оба ахали, охали, толкали друг друга локтями в бок, но потом примолкли и только смотрели, не отрываясь от окна. В глазах мельтешило от людей, машин, домов. С неба сыпал и сыпал серый, нудный дождь. Чувствовалось, что за окном холодно. Лица у людей были некрасивые, замерзшие. Митька смотрел на бесконечные толпы торопливых людей и жалел их: живут тесно, как в муравейнике, никто никого не знает, все чужие. Вон какая-то тетка уронила сверток с пакетами, наклонилась, и сразу вокруг нее возник водоворот: толпа разделилась и, изгибаясь, обтекала ее, не останавливаясь; К маленькому стеклянному ларьку выстроилась длиннющая очередь, а в ларьке, кроме газет, ничего не было видно. «Ну и ну», — дивился про себя Митька.
Красная площадь, где остановился автобус и где им предложили выйти, показалась совсем не такой, как представлялась. Когда ее показывали в кино или на фотографиях в журналах, она выглядела огромной и пустой. А на самом деле была не длиннее их улицы, и на ней тоже двигались машины, шли люди…
Понравилось им только на Ленинских горах, потому что было там мало народу и много зелени. Но и то было все чересчур аккуратненько, по-нарочному: деревья, как солдатики — все одинакового роста и толщины, дорожки — асфальтовые, ни одна травиночка не пробьется.
А в общем оба были рады, когда экскурсия окончилась. Оба были как глухонемые: ничего не слышали, и говорить тоже не было сил.
С трудом боролись они с дремотой, чтоб не уснуть и не опоздать на поезд.
Зато, когда наконец в первом часу ночи объявили посадку и ребята, нагруженные вещами, дотащились до вагона, они забрались на свои верхние полки и мигом засопели, не слыша ни шумящих пассажиров, ни криков сердитого проводника. Вовка, тот аж даже начал похрапывать.
Перед самым отходом поезда в купе вошел в морской форме молоденький лейтенант. Он вежливо поздоровался с Натальей. Та не понимала в воинских званиях, но отделанная золотом форма, погоны и кинжальчик на боку внушили ей уважение, и она стеснительно подумала о своем негородском виде.
— До Мурманска едете? — спросил он ее.
— До Мурманска.
— Значит, попутчики. А это ваши? — кивнул он на верхние полки.
— Мои. — Наталье хотелось поговорить, расспросить о Мурманске, узнать, что там и как. Одно дело — когда об этом говорил Никифор, и другое дело — посторонний человек. Никифор такой… ему везде хорошо. Но говорить сейчас ночью ей показалось неудобным, и она отложила разговор до завтра.
Утром, как только Наталья открыла глаза, ее взгляд встретился со взглядом морячка. Митька с Вовкой еще спали, и Наталья, потому что все равно делать было нечего, осталась лежать.
— Как спалось? — спросил морячок.
— Спасибо, выспалась. — И только хотела завести разговор о Мурманске, как морячок спросил:
— Как там жизнь, в Мурманске? Я вчера еще хотел с вами поговорить, да поздно было.
— А вы разве не тамошний? — удивилась Наталья. — Я-то думала вас порасспросить, сама первый раз еду.
— Да ну? И я первый. Вот кончил училище и еду.
— Говорят, холодно там, ночи длинные.
— Это что… Говорят, шторма там сильные. Ледовитый океан как-никак.
Оба задумались.
Целый день ребята не отрывались от окна. Удивляли сопки и то, что на сопках снег, хотя в этом году он еще не падал — значит, сохранился прошлогодний или вообще он здесь не таял. Удивляли болота, покрытые клюквой. Брать, что ли, ее здесь некому? И лес — чахлый и только местами похожий на настоящий лес.
Вовка, хоть и давно это было, все же ездил в дальнем поезде, а Митьке довелось впервые, и поэтому он, стараясь, правда, не подавать вида, заробел и охотно подчинялся Вовке. Тот ему показывал, и как двери открывать, и как свет гасить, и Митька овладевал всей этой вагонной наукой, а потом показывал матери, которая робела еще больше его. Она тоже никуда, кроме как в Орел, в своей жизни не ездила. А что Орел! Два часа на поезде — и все. Митька и то несколько раз туда ездил. И с матерью, и с классом на экскурсии разные.
Лейтенант их нашел себе товарищей и пропадал в чужом купе, и они всю дорогу так и ехали втроем. Наталья нервничала, часто покрикивала на ребят. А ребята ничего не могли поделать, хоть и старались не сердить ее. Они то громко хохотали, то затевали возню, а один раз и всерьез наградили друг друга подзатыльниками. Ох, скорее бы приехать!
И вторую, последнюю ночь каждый из них не раз просыпался, боясь проспать, и, просыпаясь, будил других, потом снова все засыпали и опять просыпались, так что казалось, долгой бессонной ночи не будет конца.
Но утро все-таки наступило. А когда без всякого интереса и удовольствия напились чаю, поезд наконец стал подъезжать к Мурманску.
Ребята вышли в коридор и влипли в окно. Рядом с ними стоял лейтенант. Он то и дело вытирал лоб большим белым платком, и на лице его то появлялась улыбка, то непонятно почему он хмурился.
Поезд замедлил ход и подползал к городу так медленно, что можно было успеть рассмотреть его.
Дома здесь расположились на сопках один над другим. И так как еще не совсем рассвело и во многих окнах горело электричество, то невысокие дома казались гигантскими небоскребами.
На другой стороне, если смотреть в окно купе, виден был залив. Там стояли корабли. Трубы у них дымились, словно это тоже были дома, только морские. А на одном корабле ребята даже разглядели повешенное на веревках белье — полосатые рубахи, полотенца, трусы…
Для Митьки все это было так непривычно, диковинно, что он пришел в лихорадочное возбуждение и то и дело перебегал из купе в коридор, тормошил Вовку и не замечал, что мать сидит белее снега, покусывая ставшие синими губы.
Лейтенант зашел взять вещи и увидел ее.
— Ребята! — испуганно позвал он. И только тогда Митька увидел мать. Ему показалось, что мать сейчас упадет, что произойдет что-то ужасное, и он пронзительно, словно сзывая на помощь, закричал.
Забегали люди, запахло в купе мятой,
