кулачном бою, и в борьбе. Это обратило на Каро внимание одного из присутствующих там, именно охотника Аво, который обнял Каро, поцеловал и пригласил к себе обедать. У охотника были какие-то незнакомые, подозрительные люди. Но Каро среди них чувствовал себя великолепно. Он без конца пел и даже танцевал. Всю ночь он оставался у охотника и совершенно забыл про Аслана, с которым они отправились на празднество вместе. Это было все, что мог мне рассказать Аслан, добавив, что вообще с тех пор, как Каро познакомился с охотником Аво, в нем произошла громадная перемена.
— А он давно знаком с охотником? — спросил я.
— Да вот, после того, как покинул школу, и это знакомство совершенно выбило его из колеи, — сказал Аслан.
Тогда я и не понимал, чем собственно мог охотник сбить о толку Каро. Охотник Аво был нашим соседом, притом лучшим нашим соседом. Я его знал с детства. Он был такой молчаливый, скрытный, замкнутый человек, что едва ли перед кем-нибудь открыл бы свою душу, тем более перед юношей Каро. Его нельзя было понять. Я знал только, что человек он добрый, хотя многие его считали почему-то злодеем. Едва ли столь добрый человек мог сбить с пути кого-либо и подбить на что-либо дурное, — думал я.
Я и сам замечал, что Каро очень часто захаживает к охотнику. Иногда, по воскресеньям и праздникам, когда у меня день был свободен, я тоже заходил к охотнику. Аво давал нам порох и мы играли. Делали фейерверки и пускали в воздух, что доставляло нам громадное наслаждение. Иногда он давал нам свое ружье и учил заряжать и стрелять.
— Учитесь, — говорил он, — когда-нибудь ружье вам понадобится…
Каро он часто брал с собой на охоту. Меня он не брал, так как я очень быстро уставал.
Я страшно любил оружие. Даже удушливый дым от пороха не казался мне неприятным. Но мы были так бедны, что я и мечтать на мог о покупке ружья. Поэтому я сам пытался делать ружье из кости быка или барана. Я срезал закрытый конец кости, затем прикреплял эту кость в виде дула к выдолбленной палочке, которая должна была служить прикладом. До сего дня у меня над бровью остается шрам, похожий на след от раны, нанесенной кинжалом… Но увы!.. Это след от раны, полученной при выстреле из моего самодельного ружья, дуло которого во время стрельбы взорвалось. Мать страшно на меня рассердилась, когда со мной случилось это несчастье.
— Дьявол окаянный, — бранила она меня, — ты от пороха подохнешь!
И она запретила мне играть с оружием. Поэтому-то, когда мой младший дядя Минас подарил мне небольшое ружье, я его прятал у Каро, и мы вместе с ним учились стрелять. Не знаю почему именно я любил оружие. Потому ли, что в мастерской дяди я всегда видел оружие, потому ли, что охотник всегда внушал мне любовь к пороху и к оружию или, может, просто потому, что мой друг Каро тоже любил оружие. Быть может, ни то, ни другое, ни третье, а то, что в каждом ребенке заложена эта любовь и каждый ребенок хотел бы прежде чем стать человеком, стать воином. И если это чувство впоследствии угасает в нем, то причиной тому условия жизни и несоответствующее воспитание. Когда мой учитель впервые дал мне в руки гусиное перо, то у меня возникла в тот миг смешная мысль: «О, если бы, — думал я, — это перо было бы немного толще и длиннее, то я мог бы из него сделать ружье, тогда и приклада б не нужно было…». Это, правда, ребяческая мысль, но не так уж странно сравнение, которое пришло тогда мне в голову, так как гусиное перо имеет сходство с дулом. Я был искуснейшим мастером в изготовлении деревянных кинжалов, шашек, мечей, луков, стрел и копий. Потому-то охотник и советовал моей матери отдать меня в мастерскую дяди, откуда я мог выйти хорошим оружейником. Но мать не соглашалась на это. Она считала, что грешно даже учиться этому ремеслу, и заниматься изготовлением орудий убийства. Отец Тодик говорил то же самое.
Каро был свободней и счастливей меня. У него не было ни матери, ни отца, ни учителя. Никто не мог запретить ему следовать голосу природы. Бабушка не притесняла его. И под влиянием охотника он стал совершенно иным, чем были его товарищи. С тех пор, как он оставил школу, я замечал в нем большую перемену. Я слышал от него непонятные для меня речи.
Однажды он сказал:
— Фархат, наши крестьяне очень бедны, многим из них нечего есть…
— А ты откуда это узнал? — спросил я.
— Вчера с охотником мы обошли несколько деревень. Он показал мне несколько крестьянских хат, и я видел там ужасную нищету.
— А что же служит этому причиной? — опять спросил я.
— Эти мусульмане сосут кровь наших крестьян. Все эти ханы и беки разоряют, грабят их и отравляют им жизнь. Охотник мне объяснил, как нужно поступить и что нужно сделать, чтоб крестьянам жилось сытнее и спокойнее.
Я ничего не ответил. А он продолжал:
— Несколько дней тому назад я видел, Фархат, как одного крестьянина связанного по рукам и по ногам пороли за то, что он не пошел к хану работать даром. Этот несчастный — единственный кормилец своей семьи, и вот, подумай, если он будет день и ночь даром работать на хана, то кто же будет кормить его собственных детей? Я как увидел эту ужасную картину, словно у меня сердце обожгли. Не мог удержать слез…
И это повторялось теперь постоянно. Он вечно говорил о крестьянах и только о крестьянах. Не помешался ли парень, часто думал я. Что ему за дело до того, мучают крестьян или нет? Не лучше ли было бы, если б он подумал о себе? Ведь он сам не счастливее тех, которым нечего есть.
Было ясно, что в Каро произошла какая-то перемена. Прежде он говорил о Кер-оглы, о Рустеме Зале и подобных героях и богатырях, повести о которых мы слышали от «ашугов» — народных певцов. Прежде он говорил о красивых девушках и насмехался над их слабостями. И вдруг все это забыто, он стал говорить только о крестьянах, думать только о них. Кто же внушил ему эти новые думы, эти новые мечты?.. Я этого не знал. А Аслан это приписывал охотнику Аво.
Глава 11.
РОД КАРА-МЕЛИКОВ
Однажды Каро сказал мне:
— Пойдем сегодня к нам Фархат, моя бабушка
