Двинулись потихоньку, провожаемые сочувствующими взглядами бурят.
Зной понемногу уже спадал, когда въехали в город. Ожили загнанные в тень с полдня обитатели особняка Шелихова.
Наталья Алексеевна, в одном легком капоте, скрылась у себя в спальне, Катя с десятимесячной Лизочкой и бегающим уже самостоятельно Васюткой устроилась в садике при доме, в открытой беседке, среди густо разросшихся высоких кустов желтой акации, бузины, рябины, лиственницы и молодых длинно-иглистых кедров. Васютка, сидя на целой горе мягкого чистого песка, заботливо пек пироги «к приезду папы». Сонная Катя помахивала веткой рябины, охраняя безмятежный сон Лизочки в самодельном, на тяжелых сплошных колесах детском возке. Приехавший накануне из Охотска дядя Василий – брат отца – отдыхал в кабинете хозяина с холодным полотенцем на голове после вчерашней встречи с друзьями. Он опускал время от времени полотенце в медный тазик со льдом и вздыхал.
Ветка рябины в руках очнувшейся, насторожившейся Кати неожиданно замерла... Катя прислушалась. Нет, не показалось: тяжелые скрипучие половинки ворот перестали скрипеть. Кто-то медленно въезжал во двор. Кто же, кроме отца?
Катя сорвалась с места. Она уже не слышала, как упал вслед за нею опрокинутый столик, как всхлипнула, а потом запищала разбуженная Лизочка, как вопил благим матом брошенный и испуганный резким движением Кати несмышленый Васютка.
– Отец, отец! – кричала на бегу Катя. И вдруг остановилась. Во двор медленно вползала незнакомая ей телега с конюхом Григория Ивановича на козлах, но без него самого.
Широко раскрыв глаза и не подходя к чему-то неподвижному и страшному, лежавшему на телеге, она с ужасом увидала, как с воплем кинулась вперед мать, как рывками стала скидывать с телеги полушубок, плащ и, освободивши голову отца, обнимала ее и, рыдая, повторяла: «Гриша, Гриша... посмотри на меня!» Из дома сбегались люди.
Обвисшее тело потащили в комнаты. Мать поддерживала багровую до синевы голову Григория Ивановича.
Пришла в себя Катя уже в спальне, облегченно вздохнула: жив! Чуть-чуть, но все же шевелились малиновые губы отца, трепетали ноздри, со свистом и неровно подымалась и опускалась грудь.
Больной, однако, не приходил в себя – горел в сильнейшем жару. «Рано обрадовалась, – подумала Катя. – Что-то будет?» Становилось страшно.
Губернский доктор был в командировке, городской лекарь – в отъезде. Дядя Василий предложил позвать подлекаря Бритюкова. «Этого доносчика, причинившего столько горя всем Шелиховым?!»
– Никогда! – отмахнулась от него плачущая Наталья Алексеевна. Она вспомнила, как Бритюков валялся в ногах и вымаливал прощение у Григория Ивановича... – Нет, ни за что!
– Попросит прощения небось успешнее еще раз, когда брата выходит... Тогда, быть может, и без просьбы обойдется, – насмешливо возражал Василий.
– Нет, оставь, – повторяла Наталья Алексеевна. – Видеть его не могу.
Проходил томительный день, другой – положение больного все то же. Василий решил сделать по-своему и, не спрашиваясь, пошел к Бритюковым.
– Здравствуй, Василий Иванович, – холодно ответил подлекарь на приветствие, стараясь держать себя с подчеркнутым достоинством. Он хорошо осведомлен о том, что случилось в доме врага, и, решив набивать себе цену, спросил: – Давно приехал, Григорий Иванович?
– Третьего дни, – отвечал Василий. – Да вот какая оказия вышла...
– Захворал, что ли, кто у вас?
– Да он, брат Григорий... Не знаем что – второй день без памяти.
– Оправится, – небрежно процедил Бритюков, – Оправится, крепок.
– Подь ужо, Бритюков, сам посмотри. Помоги, ежели понадобится.
Подлекарь ответил не сразу и как бы в раздумье:
– Много горя хлебнул я из-за него... Чуть не сгноил в кутузке... Разорил... Посмотри, как живу. Подымусь ли когда?
– Не на него пеняй, на Биллингса. Зачем ему поддался, – сказал Василий. Но Бритюков, не слушая его, продолжал жаловаться:
– Просил простить – выгнал... А теперь, слышь, нужен стал: помоги...
Он исподлобья взглянул на Василия.
– Выздоровеет, уже отыграешься тогда, поди... и делишки поправишь, – обнадеживающе сказал Василий и замолчал.
– А сама как? – спросил Бритюков.
– Без нее не звал бы... Пойдем-ка! – Василий решительно направился к выходу. За ним, как был, без шапки, поплелся и Бритюков.
На его поклон и «здравствуйте» Наталья Алексеевна молча чуть кивнула головой и, не глядя, ушла.
«Однако язва баба, – подумал про себя подлекарь. – А, черт с тобой!» – махнул он рукой и прошел в комнаты за Василием.
У постели Григория Ивановича сидела четвертая его дочь, Шура, и заботливо обмахивала полотенцем лицо больного.
– Штору поднять, – резко потребовал Бритюков, подходя к постели.
Внимательно и долго он всматривался в ненавистное ему лицо больного, потом приложил руку к горячему лбу Шелихова, поднял пальцем плотно сомкнутые веки, откинул одеяло, затем загнул к подбородку сорочку и стал выслушивать клокотавшую грудь. Потом попросил Василия приподнять больного, усадить его и стал выслушивать, постукивая по спине костяшкой согнутого указательного пальца. Наступило долгое томительное молчание. Слышалось только тиканье маятника подвешенных где-то недалеко часов.
– Картина ясная, – изрек, наконец, Бритюков. – Особое воспаление легких, полагаю, крупозное воспаление, наиболее опасное.
И стал приказывать непререкаемым тоном врача:
– Закутать всю грудь и спину отжатой, влажной простыней, в несколько раз сложенной. На нее положить аккуратно большой лист плотной бумаги, непременно (он подчеркнул это слово несколько раз) сплошным листом, а на него – теплое шерстяное одеяло... И во все это закутать больного... – он приостановился и раздельно произнес: – гер-ме-ти-че-ски! Можно даже для плотности спеленать свивальником, чтобы без продухов... Менять два раза в день при закрытых окнах... Пить – сколько угодно... особенно хорошо сладкую воду с отжатой, без шкурки, клюквой или с лимонной кислотой. На голову – холодное полотенце. Можно со льдом... Будем ждать... Пока положение тяжелое... почти безнадежное, – добавил он и направился к выходу.
Томительный длинный день прошел – никто от «них» не приходил. Бритюков заждался: неужто больше не позовут? А как хотелось бы взглянуть еще хоть раз на это ненавистное, даже в болезни красивое, мужественное, волевое лицо!.. При мысли, что Шелихов умирает, что он непременно умрет, Бритюкову становилось как-то легче.
Между тем все в городе всполошились, когда стало известно о тяжкой болезни Шелихова. Сам Мыльников побывал у Бритюкова, неловко уверяя, что зашел мимоходом. И Голиков, должно быть, тоже заглянул «мимоходом».
