Читаем без скачивания Революция. Книга вторая. Жертва - Алекс Блейд

Вся линия фронта находится в скрытом движении. Ночью мы пытаемся выяснить обстановку. У нас сравнительно тихо, поэтому мы слышим, как за линией обороны противника всю ночь катятся железнодорожные составы, безостановочно, до самого рассвета. Французы не отходят, а, наоборот, подвозят войска, — войска, боеприпасы, орудия. Английская артиллерия получила подкрепления, это мы слышим сразу же. Кроме того, сюда перебросили изрядное количество этих французских игрушек, что стреляют снарядами с ударными взрывателями. Настроение у всех подавленное. Никто не желал здесь умирать. Фронт — это клетка, и тому, кто в нее попал, приходится, напрягая нервы, ждать, что с ним будет дальше. Мы сидим за решеткой, прутья которой — траектории снарядов. Мы живем в напряженном ожидании неведомого. Мы отданы во власть случая. Когда на меня летит снаряд, я могу пригнуться — и это все. Я не могу знать, куда он ударит, и никак не могу воздействовать на него.

Возможно именно эта зависимость от случая и делало нас такими равнодушными. Еще год назад я был совершенно нормальным обычным человеком, стремящимся к чему-то. Узнавать, исследовать что-то новое. Достичь чего-то в жизни. Теперь же я хотел только выжить. Думаю, мы все только об этом и думали. Меня могут убить — это дело случая. Но то, что я остаюсь в живых, это опять-таки дело случая. Я могу погибнуть в надежно укрепленном блиндаже, раздавленный его стенами, и могу остаться невредимым, пролежав десять часов в чистом поле под шквальным огнем. Каждый солдат остается в живых лишь благодаря тысяче разных случаев. И каждый солдат верит в случай и полагается на него. Но в последнее время я верил только в одно — в свой таинственный серебристый предмет в форме кабана. Мой талисман, доставшийся мне случайно, и неоднократно спасавший мне жизнь. Поначалу я может и списывал это на волю случая и везения. Но то, во что я превращался, в моменты опасности, невозможно было списать на какой-то случай.

В последние дни все чаще говорили о новом наступлении на французов. Пора бы уже прорвать их линию обороны. Вот только за время передышки, связанной с пополнением припасов и резервов, лягушатники так укрепились, что их и не выкурить с наскока. Недавно нам выдавали сыр. С одной стороны это хорошо, потому что сыр — вкусная штука, но с другой стороны это плохо, так как это было признаком того, что нам предстоит попасть в переплет. После того как нам выдали еще и водку, у нас стало еще больше оснований ждать беды. Выпить-то мы ее выпили, но все-таки при этом нам было не по себе.

Нам пополняют запасы патронов и ручных гранат. Штыки мы осматриваем сами. Впрочем, штык во многом утратил свое значение. Теперь пошла новая мода ходить в атаку: некоторые берут с собой только ручные гранаты и лопату. Отточенная лопата — более легкое и универсальное оружие, ею можно не только тыкать снизу, под подбородок, ею прежде всего можно рубить наотмашь. Когда колешь штыком, он часто застревает; чтобы его вытащить, нужно с силой упереться ногой в живот противника, а тем временем тебя самого свободно могут угостить штыком.

И вот наступил тот самый день, когда нас отправили в бой. Точнее было бы сказать ночь. Наши любят проводить атаки ночью. Эффект неожиданности и ужаса. Но вот уже начинает светать, а у нас все по-прежнему спокойно. Когда же будет дана команда для наступления? Надо мной взлетают и опускаются осветительные ракеты и световые парашюты. Все во мне настороже, все напряжено, сердце колотится. Мои глаза то и дело задерживаются на светящемся циферблате часов: стрелка словно топчется на одном месте. Сон смежает мне веки, я шевелю пальцами в сапогах, чтобы не уснуть.

И вот началось. Среди ночи мы просыпаемся. Земля гудит. Над нами тяжелая завеса огня. По звуку можно различить снаряды всех калибров. При свете мгновенных вспышек мы смотрим друг на друга. Лица у всех побледнели, губы сжаты. В убежище медленно просачивается неприятно серый свет, и вспышки падающих снарядов становятся бледнее. Наступило утро. Теперь к огню артиллерии прибавились разрывы мин. Нет ничего ужаснее, чем этот неистовой силы смерч. Там, где он пронесся, остается братская могила.

Огонь не утихает. Местность позади нас тоже под обстрелом. Куда ни взглянешь, повсюду взлетают фонтаны грязи и металла. Атака не начинается, но снаряды все еще рвутся. Мы постепенно глохнем. Теперь уже почти все молчат. Все равно никто не может понять друг друга. Пора начинать. Я знал, что стоит мне только сжать свой предмет, и все изменится. Исчезнет страх. И проснется ярость, заражая всех неистовой жаждой убивать. Всех кто был со мной. И мы ринемся несмотря ни на что на врага. Но я боялся предмета. Я боялся того что он делал со мной. И с другими. Надо было остановиться. Я оставлю его на крайний случай. Использую только тогда, когда от этого будет зависеть моя жизнь.

Неистовый вой и ослепительная вспышка. Один из новобранцев, прибывших совсем недавно, похоже сошел с ума. Он пригибает голову, как козел, и бьется лбом о стену нашего окопа. Если выживем и после сегодняшней бойни, надо будет попытаться отправить его в тыл. Совсем еще зеленый юнец, только из школы. Мы тоже были такими молодыми и неопытными. Но выжили. Я знал, благодаря чему сам дожил до этого дня. Но помочь другим…

Внезапно ближние разрывы разом смолкают. Огонь все еще продолжается, но теперь он перенесен назад, наша позиция вышла из-под обстрела. Мы хватаем гранаты и выскакиваем наружу. Ураганный огонь прекратился, но зато по местности позади нас ведется интенсивный заградительный огонь. Сейчас будет атака. Никто не поверил бы, что в этой изрытой воронками пустыне еще могут быть люди, но сейчас из окопов повсюду выглядывают стальные каски, а в пятидесяти метрах от нас уже установлен пулемет, который тотчас же начинает строчить. Война.

Проволочные заграждения разнесены в клочья. Но все же они еще могут на некоторое время задержать людей. Наша артиллерия дает огоньку. Стучат пулеметы, потрескивают ружейные выстрелы. Мы ринулись в атаку. На бегу солдаты почти ничего не могут сделать, сначала надо подойти к врагам метров на тридцать. Вот мы и достигли окопов французов и их редутов. Я различаю перекошенные лица, плоские каски. Под одной из касок — темная острая бородка и два глаза, пристально глядящих прямо на меня. Я поднимаю руку с гранатой, но не могу метнуть ее в эти странные глаза. Предмет лишает всяких сомнений, заставляя беспощадно убивать. Но я не мог сделать этого один, без своего талисмана. На мгновение вся панорама боя кружится в каком-то шальном танце вокруг меня и этих двух глаз, которые кажутся мне единственной неподвижной точкой. Затем голова в каске зашевелилась, показалась рука — она делает какое-то движение, и моя граната летит туда, прямо в эти глаза. Выжить — кто бы не был передо мной, я не остановлюсь. Мы не сражаемся, мы спасаем себя от уничтожения. Мы швыряем наши гранаты в людей — какое нам сейчас дело до того, люди или не люди эти существа с человеческими руками и в касках? В их облике за нами гонится сама смерть.

Они были повсюду. И я испытывал страх встречи с ними со всеми. Я видел как мои товарищи гибли под огнем противника. Но атака продолжалась, ведь несмотря ни на что, наша задача прорвать их оборону. И неважно сколько людей погибнет здесь. Ты побеждаешь или умираешь. И я решился. Еще раз, всего-навсего один раз, использовать кабана.

Теперь я был зверем и не боялся взглянуть в лицо своего врага, в лицо самой смерти. Мной овладела бешеная ярость. Я уже не бессильная жертва, ожидающая своей судьбы. Теперь я могу разрушать и убивать, чтобы спастись. Чтобы спастись и отомстить за себя. Я знал, что и другие тоже впадали в ярость, идя за мной. Я вел их в этот бой, и мы были беспощадными животными, жаждущими крови врагов своих. Берсерки. Вот кем мы становились, когда я надевал на шею кабана. Мы были неконтролируемыми берсерками, несущими смерть.

Мы укрываемся за каждым выступом, швыряем под ноги врагов гранаты, и снова молниеносно делаем перебежку. Грохот рвущихся гранат с силой отдается в наших руках, в наших ногах. Мы бежим, подхваченные этой неудержимо увлекающей нас волной, которая делает нас жестокими, превращает нас в убийц, я сказал бы — в дьяволов, и, вселяя в нас ярость и жажду жизни, удесятеряет наши силы — волной, которая помогает нам отыскать путь к спасению и победить смерть. Если бы среди сидящих в окопах был мой отец, я не колеблясь метнул бы гранату и в него!

Потери французов становятся все более чувствительными. Они не ожидали встретить столь упорное наступление. Наша артиллерия открывает мощный огонь и не дает нам сделать бросок. Рядом со мной одному оторвало голову. Он пробегает еще несколько шагов, а кровь из его шеи хлещет фонтаном. Огонь, перекатывается на сто метров дальше, и мы снова рвемся вперед, и французам приходится поспешно отходить. Но что-то увлекает нас дальше, и мы идем вперед, помимо нашей воли и все-таки с неукротимой яростью и бешеной злобой в сердце — идем убивать, ибо перед нами те, в ком мы сейчас видим наших злейших врагов. Их винтовки и гранаты направлены на нас, и если мы не уничтожим их, они уничтожат нас!