– Извините. Мне надо было сначала спросить у вас… но после того как она стала свидетелем истерики Клариссы, это было единственное, что я мог придумать, чтобы отвлечь ее. Бедное дитя, она, должно быть, пришла в ужас.
– Не думаю, чтобы Люси по-настоящему понимала, насколько… насколько неестественным было поведение Клариссы, – осторожно ответила Трейси, поднимаясь по лестнице. – Все дети такие. Они обычно считают, что поведение взрослых должно отличаться от их собственного. Она только сказала, что после вашего появления Кларисса сильно плакала.
– Действительно? Что ж, это можно описать и такими словами.
Сумрачное выражение его глаз сменилось таким отчаянием, что Трейси, инстинктивно шагнув к нему, коснулась руки Джеймса жестом симпатии и понимания.
На мгновение ощутив, как напряглось его тело под этим прикосновением, Трейси покраснела от смущения и попыталась убрать руку. Джеймс придержал ее своей ладонью, как бы пытаясь продлить этот физический контакт.
– Я снова и снова мысленно возвращаюсь ко всей этой истории… Вижу, как вхожу в дом и нахожу там вашу дочь, играющую с Рупертом… – Он потряс головой. – Да простит меня Бог, но в этот момент мне показалось, что вы уже… Тут появилась Кларисса и принялась причитать, что заставит вас пожалеть… заставит отказаться от Николаса. Даже тогда до меня еще не все дошло. Однако когда она сказала, что я должен помочь ей спрятать Люси так, чтобы ее никто не смог найти, я испугался за ее рассудок… Вина во всем лежит на мне. Я должен был понять раньше, что сестра больна. У Клариссы всегда было неладно с нервами. После гибели наших родителей у нее произошел нервный срыв…
Видя, как ему тяжело, Трейси попыталась остановить его своеобразную исповедь, но Джеймс устало покачал головой и продолжил:
– С тех пор прошло пятнадцать лет, и я никогда не думал… Да нет, наверное, просто не хотел думать… К счастью, в тот момент, когда я пытался объяснить ей, что должен отвезти Люси домой, приехал Николас. Тут он признался, что специально представил все так, будто у вас с ним любовная связь. Не думаю, что это был правильный ход с его стороны, но ему не с кем было посоветоваться. Николас действовал на свой страх и риск. Хотя поведение Клариссы все больше и больше выходило за рамки нормы, я приписывал это неудовлетворенности семейной жизнью. И справедливому чувству обиды, если хотите. Именно поэтом я и поддерживал Клариссу.
Сегодня стало ясно, что дальше так продолжаться не может. Еще до того как я увез Люси, мы вызвали врача. Он порекомендовал одну частную клинику, которая специализируется на подобных случаях. Есть все основания считать, что при тщательном лечении и хорошем уходе психическое состояние Клариссы стабилизируется.
– Для вас, наверное, это стало страшным потрясением, – пробормотала Трейси, не зная, что еще сказать.
Было очевидно, что случившееся подействовало на Джеймса очень сильно, иначе – Трейси была в этом совершенно уверена – он никогда бы не стал высказываться перед ней с такой откровенностью. Как ни странно, но создавалось впечатление, что сегодняшний инцидент, сопутствующие ему муки и боль каким-то образом объединили их, проложили мостик через разделяющую их бездну.
– Да, это так, но стоит мне подумать, через что прошли вы…
– Странно, но мне и в голову не пришло, что исчезновение Люси могло быть делом рук Клариссы. Хотя в сложившихся обстоятельствах…
– Очевидно, это было импульсивное решение. Она проезжала по улице, увидела Люси одну и…
– Это моя вина. Я хотела зайти за ней, но как раз в это время вошла покупательница. Сколько ни слушай о разных ужасных происшествиях с детьми, всегда есть моменты, когда по той или иной причине мы не можем быть с ними. И если случается нечто подобное, начинаешь казнить себя, тем более что остается надеяться только на милосердие Божье…
К горлу Трейси подступили слезы, она закрыла глаза, но тотчас открыла их, почувствовав, как пальцы Джеймса, успокаивающе скользнув по щеке, легли ей на затылок.
– Если бы с Люси что-нибудь случилось, я никогда не простил бы себе этого. А хуже всего то, что именно я поддерживал Клариссу в ее заблуждении насчет вашей мнимой любовной связи, – внезапно охрипшим голосом сказал он.
– Не казните себя. Николас должен был рассказать вам правду. Я очень разозлилась на него за то, что он ввязал меня в эту историю. Идея была просто дурацкая.
– Полностью с вами согласен. Прежде чем мы продолжим разговор, я хочу принести вам свои извинения. Вместо того чтобы действовать под влиянием эмоций, мне нужно было прислушаться к голосу разума.
– В этом вас нельзя винить. В конце концов, Кларисса – ваша сестра. Желание защитить ее, ваша эмоциональная реакция на ее беспокойство вполне естественны и…
– Моя реакция была вызвана совсем не эмоциями по поводу Клариссы, – прервал он ее почти грубо.
В недоумении Трейси пристально посмотрела на Джеймса.
– Когда мы впервые встретились, я пришел сюда, чтобы урезонить вас, убедить спокойно, без истерик подумать над тем, что вы творите… Если хотите, попросить вас, пока еще не поздно, положить конец вашим взаимоотношениям с Николасом.
– Короче говоря, чтобы покончить с неугодным вам романом «цивилизованным способом», вы собирались заплатить мне? – сухо поинтересовалась Трейси.
– Нет, поначалу не собирался. У меня этого и в мыслях не было, но стоило мне увидеть вас, как все, что я хотел сказать… вылетело у меня из головы.
– Лично у меня создалось впечатление, что я вам сразу же не понравилась, – возразила Трейси как можно более непринужденным тоном.
Его рука по-прежнему лежала у нее на затылке, уже не успокаивая, а, скорее, тревожа.
– Не понравились? Неужели вам так показалось? Нет, агрессивным меня сделала отнюдь не неприязнь, а страсть… страсть и обыкновенная мужская ревность. Стоило мне взглянуть на вас, и я захотел вас так сильно, что одна мысль о вашей связи с другим мужчиной – тем более моим зятем – чуть не свела меня с ума. К моему стыду, намерение разлучить вас с Николасом было вызвано не столько стремлением сохранить семью Клариссы, сколько желанием видеть вас свободной… – Он помолчал, устало качая головой. – Я не должен обременять вас этими объяснениями. Особенно сейчас. Но мужчины моего возраста, когда влюбляются, становятся утомительно сентиментальными. Видите ли, мы к этому просто не привыкли. Мы считаем, будто знаем о роде человеческом все, что только можно о нем знать, особенно касательно нас самих. Мы слишком опытны и мудры, чтобы быть затянутыми в водоворот эмоций, с которыми, как мы полагаем, расстались еще в ранней юности. Поэтому-то это и бьет по нам так сильно. И именно из-за этого мы и ведем себя… так глупо.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
