Мы долго стояли в тени, обнявшись, а потом Ди расплакалась. Сначала я чувствовал только, что ее трясет, а потом отступил и увидел ее мокрое от слез лицо.
Ди подняла на меня безнадежно грустные глаза и закусила губу:
— Я вдруг вспомнила Люка. Вспомнила, как он меня целовал.
Я не двигался. Наверное, она считает, что я… лучше, чем на самом деле. Более… бескорыстный. Более… не знаю. Я выпустил ее руки и сделал еще шаг назад.
— Джеймс.
У меня внутри все умерло. Ее голос меня не трогал. Я сделал еще шаг, оказался у двери и начал возиться с ручкой. Меня окутал запах клевера, тимьяна и цветов. Шестое чувство что-то нашептывало мне, но я просто хотел уйти.
— Джеймс, прошу тебя, Джеймс. Прости. Я не это имела в виду.
Прерывистым голосом она повторяла мое имя. Я наконец-то справился с проклятой дверью. Ди зарыдала, как никогда раньше.
— О боже, Джеймс, прости. Джеймс!
Я спустился по лестнице, миновал служащего, выскочил на улицу и прошел на стоянку к автобусу.
Нуала сидела на бордюре. Она ничего не сказала, когда я сел рядом с ней. И хорошо, потому что внутри меня не осталось слов. И музыки тоже. Я перестал существовать.
Я сложил руки на ногах и опустил на них голову.
В конце концов Нуала спросила:
— Они здесь из-за тебя или из-за нее?
Нуала
Сладость летней ночи —минутаза минутойза минутойнеблагозвучье чар,и сахар на губах,и танцы до упадуя вспоминал тебя —минутаза минутойза минутой,когда нашел чужие губы,онемел,и так погиб.
Стивен Слотер (стихи из сборника «Златоуст»)
Той ночью, когда солнце село, я снова услышала, как Они поют и танцуют на том же холме за школой. Я не стала к ним приближаться, просто стояла под навесом за общежитием Джеймса и слушала, обхватив себя руками. Там собрались дайне сиды, переполненные музыкой и идущие на зов. Обычно Они появляются только в солнцестояние, но вот, пожалуйста, — плач их волынок и скрипок не спутаешь ни с чем. Не об этом ли говорила Элеонор, когда обещала, что мы станем сильнее? О том, что вернутся даже слабые дайне сиды ?
От прикосновения к плечу я вздрогнула и почти успела растаять, пока не сообразила, в чем дело.
— Т-с-с-с… — рассмеялся незнакомый голос, — тихо, красотуля.
Смех вывел меня из себя, а словечко «красотуля» довершило дело. Я резко обернулась, скрестив руки на груди. Передо мной, протягивая руку и улыбаясь, стоял сид с зеленоватой, как у всех дайне сидов в человеческом мире, кожей.
— Чего тебе? — сердито спросила я.
Его улыбка не померкла, рука не опустилась. Он пах своим народом: клевером, закатными сумерками и музыкой. Совсем не так, как Джеймс, который слегка пахнет пенкой для бритья и кожей волынки.
— Почему ты здесь одна? У нас играет музыка, и мы будем танцевать до утра.
Я оглянулась и посмотрела на далекий свет. Я знала, какими словами можно описать танцы фей, потому что Стивен, один из моих учеников, когда-то записал их под мою диктовку: какофония, сладость, смех, изнеможение, сбитое дыхание, вожделение, беспомощность. Я встретилась глазами с прекрасным зеленокожим сидом.
— Ты разве не знаешь, кто я?
— Ты — лианнан сида, — ответил он, и я удивилась тому, что он пригласил меня, даже зная об этом. Он обшарил меня глазами. — Ты прекрасна. Потанцуй. Мы становимся все сильнее, и танцевать приятно, как никогда. Пойдем танцевать со мной. Для того мы и здесь.
Я посмотрела на его протянутую руку, невольно вспоминая такое же движение Джеймса.
— Это ты здесь, чтобы танцевать, — ответила я, — у меня совершенно другие планы.
— Не глупи, девочка, — сказал сид, потянув меня за руку. — Мы все здесь ради удовольствия.
Я попыталась отнять руку, он ее не пускал.
— Ты не слышал? Я умираю. Что за радость танцевать с умирающей феей?
Он поднес мою руку к губам и поцеловал ее, затем перевернул ладонью вверх и то ли поцеловал, то ли прикусил нежную кожу запястья:
— Ты еще жива.
Он держал мою руку крепко — гораздо крепче, чем мог бы держать дайне сид так близко к людям, железу и современным вещам.
— Отпусти, а то здесь станет одной умирающей феей больше.
— Ты что, танцуешь только с людьми?
Он говорил мягко, как будто не он держал меня за руку, как будто я не произнесла слово «фея». Он притянул меня ближе и прошептал на ухо:
— Говорят, когда лианнан сида целует мужчину, он видит рай.
Если бы я знала его имя, я убила бы его. Я плохо дерусь, но хорошо убиваю. Впрочем, ни одна фея не скажет мне своего имени, тем более один из дайне сидов, которые сохранили в себе столько нашей магии.
— Правда?
— Правда. А еще говорят… — он вплотную прижал губы к моему уху, обещая, как все феи, вечную жизнь и бездумную радость, — что разделить ложе с лианнан сидой — неземное удовольствие.
Он потянулся и схватил мою вторую руку.
Значит, он намерен меня изнасиловать. Только феи так не говорят. Они говорят «соблазнить» или «овладеть». Обычно такое случается только с людьми. У настоящей феи есть права; будь я настоящей феей, дайне сид не коснулся бы меня губами, пронизывая меня музыкой, — не позволила бы Королева. Однако я ни фея, ни человек, поэтому только мне есть дело до того, что со мной происходит.
Я думала о том, как мне противно прикосновение его пальцев, липких, как сок молочая, о том, какой ярко-белой кажется восходящая над общежитием луна, как колонны здания похожи на оскаленные зубы… а он шарил руками по телу, которое Джеймс сделал прекрасным.
Его длинные пальцы почти полностью обхватили мою шею, сильно, чтобы дать понять, на что он способен.
— Я очень хочу увидеть рай.
Я плюнула в него. Слюна блестела на его щеке ярче, чем сияли в слабом свете его темные глаза, а он улыбался, как будто я преподнесла ему лучший в мире подарок. Я ненавидела его, ненавидела всех фей за их снисходительность. Я могла бы закричать, но с неожиданной ясностью поняла: где бы я ни была, в мире не найдется такого существа, которое, услышав меня, придет мне на помощь.
— Я вижу слезы? Ты и правда как человек, — заметил сид, хотя это было чистое вранье, потому что я никогда не плачу. — Не плачь, красотуля, слезы тебя портят.
Он полез мне под рубашку. Я дернулась и отчаянно забилась, во второй раз в жизни не имея возможности получить то, что хочу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
