Я отправилась одна через всю Европу без малейшего представления, как искать нужное мне местечко, не говоря уже о нужном мне человеке. Тем более что Шери все так же не берет трубку, не говоря уже о том, чтобы перезвонить мне.
Конечно, отчасти меня тошнит от голода. Со вчерашнего утра я съела только яблоко, которое купила на вокзале Ватерлоо, – это единственное, в чем не было помидоров. Нет, если бы я хотела съесть плитку «Кэдберри» или сэндвич с яйцом и помидорами, то проблем бы не было. А так мне не повезло.
Надеюсь, в поезде есть вагон-ресторан. Но прежде чем отправиться искать его, надо найти приличное место, куда кинуть вещи.
А это, как выясняется, не так-то просто. Сумка у меня такая широкая и неудобная, что я все время бью людей по коленкам, и хотя старательно извиняюсь, никто моим извинениям не рад. Может, потому что они все французы, а я – американка? Неужели здесь так не любят американцев? Во всяком случае, паренек, оказавшийся рядом со мной, когда я нашла место в курящем вагоне, которое мне пришлось покинуть по вышеуказанным причинам, услышав, как я оставляю очередное сообщение на автоответчик Шери, с нескрываемым отвращением спросил: «Êtes-vous américaine?»[3]
– Э-э, oui?[4] – ответила я.
Он скорчил рожу, достал плеер, надел наушники и отвернулся к окну, чтобы больше меня не видеть.
«Vamos a la playa» отчетливо неслось из его наушников. «Vamos a la playa».
Теперь эта песня привяжется ко мне на весь день. Или, скорее, до самого вечера, поскольку уже полдень, а ехать до Суиллака еще часов шесть.
Это еще одна причина, почему я отправилась искать другое место. Как я должна шесть часов ехать рядом с сопливым семнадцатилетним олухом, который слушает евро-поп, ненавидит американцев, курит, да еще и одет в футболку с портретом Эминема?
Вероятно, свободных мест в поезде больше нет.
Я смогу простоять шесть часов? Если да, то все отлично. В тамбурах вполне достаточно места для меня и моих гигантских сумок.
Ну почему это все происходит со мной? Там, в магазине, все казалось так просто. Джамаль объяснил, как добраться до Франции. Он был так добр ко мне и так все прекрасно знал! Я поверила, что добраться из Лондона до Шери проще простого.
Он, конечно, не сказал, что как только ты открываешь рот и заговариваешь с кем-нибудь в этой стране, они тут же по твоему акценту понимают, что ты американка, и отвечают на английском.
И обычно не очень-то вежливо.
Но все же. На вокзале мне удалось сориентироваться по указателям. Я купила в автомате билет, забронированный по телефону, нашла свой поезд, влезла в первый же вагон, до которого доковыляла, и плюхнулась на первое попавшееся место.
Жаль только, я не заметила значок курения и то, что сижу против хода поезда, пока поезд не тронулся.
И как после этого не прийти к выводу, что это была дурная затея? Я имею в виду не поиски другого места, а вообще поездка во Францию. А что если я не дозвонюсь до Шери? Вдруг она снова уронила свой телефон в унитаз, как в тот раз в общежитии? Если у нее нет денег на новый или поблизости нет ни одного магазина с телефонами, и она до конца поездки осталась без телефона? Как я ее разыщу?
Ну, положим, я могу спросить, где находится шато Ми-рак, когда доеду до Суиллака. А вдруг никто о нем даже не слышал? Шери не говорила, далеко ли это от станции. А если очень, очень далеко?
Я даже не могу позвонить родителям Шери и спросить, где она и как с ней связаться. Ведь они захотят знать, зачем это мне, а если я им скажу, что у меня ничего не вышло с Эндрю – то есть с Энди, то они расскажут это моим маме с папой, а те расскажут моим сестрам.
И вот тогда мне до конца жизни придется выслушивать их насмешки.
Господи, ну как меня угораздило так вляпаться? Может, лучше было остаться у Энди? Ну что было бы в худшем случае? Я могла бы ходить одна в дом-музей Джейн Остин, а дом Энди использовать как базу. Мне вовсе не обязательно было уезжать. Я могла бы сказать: «Послушай, Энди, у нас с тобой ничего не выходит, потому что ты оказался не таким, как я думала. Мне нужно писать диплом, так что давай договоримся просто не замечать друг друга до конца моего отпуска, и каждый будет заниматься своими делами».
Можно было просто сказать ему это. Но теперь-то, конечно, уже поздно. Не ехать же обратно. Во всяком случае после той записки, что я оставила ему, когда заехала на такси за вещами. Слава богу, дома никого не оказалось…
…и слава богу, Энди догадался дать мне ключи утром, перед тем как мы ушли. Уезжая, я бросила их в почтовый ящик Маршаллов.
О боже! Место! Свободное место! И как раз в нужную сторону! В некурящем вагоне! И рядом с окном!
Так, спокойно. Может, оно занято, и человек просто отошел в туалет. О господи, я ударила эту старую леди по голове своей сумкой – «Je suis désolée, madame»,[5] – говорю я. Это значит «Простите», верно? Да какая разница. Место! Место!
О боже. И оно рядом с молодым человеком примерно моих лет. У него вьющиеся темные волосы, большие карие глаза и серая рубашка, заправленная в джинсы, протертые именно там, где надо. И джинсы у него на плетеном кожаном ремне.
Наверное, я умерла. Я шла и шла по проходу в вагонах и умерла – от голода, обезвоживания и сердечного приступа. И оказалась в раю.
– Pardonnez-moi, – говорю я этому совершенно отпадному парню. – Mais est-ce que… est-ce que…
Черт, я всего лишь пытаюсь спросить, не занято ли место рядом с ним. Только на французском, само собой. Правда, я не помню, как будет «место». Или «занято». Я что-то не припомню, чтобы мы проходили такие выражения на уроках французского. Хотя, может, и проходили, да я грезила об Эндрю – то есть Энди – и слушала невнимательно.
Или, может, этот парень так красив, что я просто не могу думать ни о чем другом?
– Вы хотите здесь сесть? – спрашивает меня этот самый парень, указывая на место рядом с собой.
На чистейшем английском. На чистейшем АМЕРИКАНСКОМ английском.
– О боже! – взрываюсь я. – Вы американец? Это место действительно свободно? Я могу здесь присесть?
– Да, – отвечает парень с улыбкой на все три вопроса, демонстрируя идеально белые зубы. И он поднимается, пропуская меня к окну.
Он наклоняется, берет мою непомерных размеров сумку, разбившую не одну сотню французских коленок на своем пути через вагоны, и говорит:
– Позвольте вам помочь.
И без всяких видимых усилий вскидывает эту тяжеленную сумку на верхнюю полку. Ну вот, теперь я точно плачу.
Потому что это не галлюцинация. И я не умерла. Все происходит на самом деле. Это правда, потому что я сняла рюкзак с плеча и засунула его под полку, и у меня онемела вся рука. Если б я умерла, разве б почувствовала, что рука онемела?
