Надеюсь, господин фельдмаршал, что вы теперь вспомнили меня и я могу спокойно изложить вам все по порядку. Так вот… В тот день, господин фельдмаршал, когда вы так любезно беседовали со мной близ русской границы, мне выдали наряду с автоматом, патронами, котелком и ордер на сорок семь десятин русской земли. Получать эту землю, господин фельдмаршал, признаться, я не торопился. Зачем брать какую-то белорусскую глину, если можно получить кубанский чернозем. Я видел себя уже на этом черноземе и радовался подобно теленку, которому подсунули ведро с пойлом. Но увы! Мой телячий восторг горько омрачили. Под Смоленском на высоте «102», которую мы победоносно атаковали и где мы славно полегли почти всей ротой, с меня, контуженного и раненного осколком в зад, похоронная команда сняла брюки, и я стал несчастным.
Вы спросите: почему? Как могли какие-то паршивые брюки сделать меня несчастным? В том-то и дело, господин фельдмаршал, что в этих моих паршивых брюках было сорок семь десятин пожалованной мне фюрером земли. Мало того, грабители из нашей похоронной команды ударили меня по голове чем-то тяжелым, по причине чего я оказался в полковом лазарете, откуда обратился с рапортом к командиру полка господину Нагелю. Я так надеялся на него! Так надеялся, что он разыщет грабителей и мне вернут похищенные сорок семь десятин, но мне не повезло. Майора Нагеля убило во время бомбежки, и от него, бедного, не нашли не то что моего рапорта, а даже подметки от сапог.
В тот же день я хотел обратиться с рапортом к командиру дивизии, но его тоже убило снарядом тяжелой артиллерии. Теперь у меня осталась надежда только на вас, господин фельдмаршал. Я сижу в окопе и молю бога, чтоб вас не убило каким-либо поганым снарядом или омерзительной бомбой, потому что без вас мне не видать мои сорок семь десятин, как своих ушей без помощи зеркала, а если же, помилуй бог, стукнет и вас…"
— Кусок идиота! Что он хочет? — выругался фельдмаршал, готовый швырнуть письмо под стол в корзину.
"Бог с ней, с землею, господин фельдмаршал. Если не найдутся грабители, я готов прожить и без земли, — говорилось далее в письме. — Меня, господин фельдмаршал, беспокоит теперь другое. На днях мною получено письмо из дому. Соседка по квартире тетушка Клара по секрету известила, что тот квартирант, штурмовик Отто, о котором я вам докладывал, не стесняясь, водит мою супругу под ручку и что однажды тетушка Клара застала этого штурмовика Отто в постели Эльзы. Хотя он и лежал там один, но это, господин фельдмаршал, меня сильно встревожило. Я не могу воевать спокойно. Мне крайне необходим отпуск, чтоб убедиться, так ли все в самом деле, и, если что, лично оградить любящую супругу от наглых притязаний штурмовика".
Фельдмаршал нажал кнопку, вмонтированную в крышку стола. Вошел совсем облысевший от забот адъютант полковник Краммер.
— Слушаю вас, мой фельдмаршал! — поклонился Краммер.
Фон Бок протянул письмо:
— Отпустите этого егеря домой. На шесть суток.
— Слушаюсь!
— И чтобы впредь… Я же вас предупреждал, Краммер, ни одного солдатского письма. Ни одного! У меня и без них трещит затылок.
— Слушаюсь! Я точно исполняю ваш приказ, мой фельдмаршал. Но он, этот Карке, сослался на личное знакомство с вами.
— У меня есть лишь одно знакомство — с субординацией. Что у вас еще? Я вижу, вы хотите что-то сказать?
— Да, мой фельдмаршал.
— Докладывайте.
— К вам на прием начальник штаба. Фельдмаршал побагровел:
— Я же приказал ему входить без доклада. В чем дело?
— Он в страшной растерянности, мой фельдмаршал. Руки трясутся. Бледный…
— Пусть войдет. Пригласите!
Начальник штаба вошел тут же. Фон Бок удивился и не на шутку встревожился, увидев его таким, каким обрисовал Краммер. Рука начальника штаба, вскинутая в приветствии, тряслась. На мертвецки бледном лице выступил мелкой росою пот. В глазах застыли испуг и растерянность.
— Мой фельдмаршал! — заговорил начальник штаба. — Произошло невероятное. Сто восьмая егерская дивизия…
Фельдмаршал налил из графина стакан воды, протянул его начальнику штаба:
— Выпейте. Успокойтесь, генерал. Генерал подчинился, выпил воду, смахнул снежно-белым носовым платочком пот со лба, щек, шеи.
— Я до сих пор не приду в себя. Меня потрясло, мой фельдмаршал, заговорил все с той же тревогой в голосе начальник штаба.
— Да говорите же, что случилось?
— На окраинах Вязьмы появилась сто восьмая егерская дивизия.
Фельдмаршал вздрогнул:
— Что за вздор! Как она здесь оказалась? Она же отправлена форсированным маршем под Москву и… и в семь утра должна вступить в бой.
— Все это так, мой фельдмаршал, но скрыть истину я не имею права. Дивизия вернулась в Вязьму.
— Что?! Прорыв? Отступление?! — вскрикнул фон Бок.
— Не могу понять, мой фельдмаршал. Армии сокращают фронт весьма эластично, а туда и обратно двести километров!
— Тогда саботаж! Уклонение от боя!
— Это исключается. Командир дивизии предан фюреру. У него крест с дубовыми листьями. Фельдмаршал уперся кулаками в стол:
— Тогда что же это? Что?!
— Я запрашивал командира дивизии. Он утверждает, что дивизия шла к Москве точно по дорожным указателям, а как очутилась там, откуда вышла, он в полном неведении.
— Безобразие! У вас нет в тылах порядка. Разберитесь. Виновных под суд трибунала! Под суд! Всех до единого… Всех!
Фельдмаршал, задыхаясь от гнева, шагнул к графину с водой и остолбенел. Из-под стола на него смотрела кошка. Жгуче-черная, совсем похожая на ту, которую солдаты пятой пехотной роты перед походом в Россию повесили на осинке.
20. СОЛДАТ КАРКЕ ЕДЕТ В ОТПУСК К ЛЮБЯЩЕЙ СУПРУГЕ
— Господин комендант! Один билет. Лишь один билет до Берлина.
— Билетов нет и не будет.
Комендант с пшеничными усами сердито захлопнул оконце. Фриц Карке обождал немного и постучал опять. Оконце распахнулось. Комендант, увидев все то же рыжее лицо, закричал еще злее:
— Что стучите, болван! Я же сказал вам: билетов нет и не будет. Все поезда увозят раненых. Все! Фриц Карке ухватился за дверцу:
— Господин комендант. Я вас очень прошу. Я национальный герой Германии. У меня отпуск с личного разрешения фельдмаршала. Вот документ. И затем…
— Что затем?
— И затем я еду… на первую ночь, господин комендант. Вы понимаете меня?
Пшеничноусый комендант заулыбался, вознес над головой указательный палец:
— О-о! Как не понять! Это понимает каждый мужчина! И как она? Прекрасна собой?
Фриц Карке зажмурился, потряс головой:
— Ой, не спрашивайте, господин комендант. Необыкновенна! Я каждую ночь вижу ее во сне. И она от меня без ума. По числу писем моя Эльза заняла в нашей роте первое место, господин комендант.
— И давно вы женаты?
— Девятнадцатого июня, господин комендант.
— Выходит, женились еще до начала войны с Россией.
— Так точно, господин комендант!
— И почему ж вы остались без первой ночи?
— Торопился, как бы не опоздать на войну с Россией, господин комендант.
— Вы поступили сверхпатриотично, — сказал комендант. — И потому я достану вам билет. Стойте у окошка и не уходите.
Комендант вышел в другую комнату и вскоре возвратился, держа в руках отпускное удостоверение Карке и проездной билет.
— Можете ехать, егерь. Желаю вам приятной ночи! Фриц Карке садился в вагон с калеками из-под Москвы в беспамятстве. Перед его глазами была в эти минуты Эльза, милая пампушечка Эльза. Через два дня он обнимет ее, как только могут обнять руки истосковавшегося в окопах солдата. И она обнимет его своими нежными, еще никого не ласкавшими руками. О, это будет чудесная, полная неизведанной радости ночь! Уснет ли он? Нисколько. Он будет смотреть на милое, божественное создание, не смыкая глаз, целуя ее черные покорные глаза, ее загорелую, как у южанки, шею, ее словно точеные плечи, станет гладить, расчесывать пальцами ее длинные, русалочьи волосы, наговорит ей миллион горячих слов, расскажет, как тосковал по ней в окопах, как беспричинно ревновал ее к Отто, как ждал эту обжигающую сердце первую и неповторимую ночь. А она? Она припадет своей милой головкой к груди и тоже станет рассказывать, как страдала одна без него, с каким трепетом ждала писем, как молила бога, чтоб остался жив и невредим, с каким презрением отвергала домогания квартиранта Отто…
— Да когда ж ты, наконец, уснешь? — заворчал сосед по верхней полке. — И вертишься, и вертишься, будто у тебя в седалище кусок шрапнели.
— Ах, приятель! — вздохнул Карке. — Если б ты знал, куда я еду и что меня ждет…
— Господин доктор. Скажите, что с моей женой? Я только что с Восточного фронта. Я так к ней спешил! Я национальный герой Германии.
Бледный, измученный заботами доктор кивнул на стул:
— Сядьте. С какого вы направления? С Северного, Южного, Центрального?
