— Там наверху есть бенедиктинский монастырь, а в нем живет некая дама, которая влюблена в меня по уши… раз она меня любит, она и прокормит… из любви еще не то сделаешь!..
Пикуик не очень-то поверил словам приятеля и вполне серьезно аргументировал свою точку зрения:
— Не может такого быть, чтобы эта Филомена в тебя по уши влюбилась!
— Это почему же? — недоуменно спросил Кроасс.
— А потому, что уж больно ты страшный!
На что Кроасс ответил:
— А может, святая женщина меня за это и полюбила!
К согласию Кроасс и Пикуик не пришли, но на монастырскую территорию все-таки забрались, воспользовавшись проломом в стене. Стоял прекрасный солнечный день. Кроасс, козырьком приложив ладонь к глазам, внимательно разглядывал монастырские огороды. Там работали две-три монахини, но среди них не было той, к которой так рвалось его сердце… и желудок. Филомена не появлялась.
Прошло два часа. Погрустневшие приятели уселись на камнях под стеной. Но надежда не покидала Кроасса. Вдруг он хлопнул себя ладонью по лбу и показал рукой на забор.
— Пойдем там поглядим. Наверняка ее застанем.
Наши читатели, наверное, помнят, что за забором находился небольшой дом, и когда-то Бельгодер здорово отлупил в этом доме храбреца Кроасса. Может, Бельгодер до сих пор там?
— Нет, не может быть! — решил Кроасс. — Ведь цыган торчал в монастыре из-за Виолетты. Девчонки здесь, конечно, уже нет. Шевалье де Пардальян давно освободил ее…
Кроасс убеждал себя, что все в порядке, но к забору подбирался с опаской, готовый при малейшей опасности пуститься со всех ног наутек.
До изгороди он, однако, дошел, раздвинул доски, осторожно заглянул во двор. Похоже, в доме было пусто…
— Что там? — волновался за его спиной Пикуик. — Где же твоя прекрасная Филомена? Выдумал ты ее, наверное…
— Да нет же! Здесь она живет, в этом монастыре, честное слово! И влюблена в меня, ручаюсь! Только куда же она подевалась?
Внезапно Кроасс вздрогнул и испуганно отскочил от забора.
— Ну что там? Она наконец появилась? — рассердился Пикуик.
— Смотри сам! — мрачно ответил Кроасс, подтолкнув приятеля к щели в заборе.
Пикуик всмотрелся.
— Чего ты испугался? — недоуменно спросил он Кроасса. — Ну вышли из дома какие-то две девицы, а больше я никого и не вижу.
— Ты что, их не узнал? Ну хоть одну-то ты узнать должен!
— Погоди-погоди… они стоят спиной ко мне… гуляют, что ли… и все оглядываются по сторонам, похоже, испугались чего-то… по-моему, им не терпится отсюда удрать. Бедняжки, их, наверное, силой заточили в монастырь…
Мы должны заметить, уважаемый читатель, что в голосе Пикуика зазвучало искреннее сочувствие к судьбам девушек. Но тут они обернулись, и Пикуик в ужасе отступил от забора.
— Узнал? — спросил Кроасс.
— Виолетта!
— Пошли отсюда!
— Почему это сразу — «пошли»?
— Раз здесь малышка Виолетта, стало быть, и Бельгодер недалеко. Лучше уж желудями питаться, чем ударами цыганской дубинки!
— А вторая-то кто? — поинтересовался Пикуик.
— Да черт с ней!.. Бежим отсюда!
И Кроасс и впрямь собрался было бежать, но внезапно за его спиной раздался возмущенный голос:
— Что это вы тут делаете?
«Я погиб!» — пронеслось в мозгу у Кроасса, и он втянул голову в плечи, ожидая неминуемого удара дубинкой.
Но удара не последовало, да и голос за спиной мало напоминал бас Бельгодера. Кроасс робко повернулся и не смог сдержать радостного крика:
— Филомена!
— Вот это да! — обрадовался Пикуик и во все глаза уставился на ту, что как кошка была влюблена в Кроасса.
Филомена, узнав гостя, стыдливо, как и подобает скромной девице, потупилась. Однако она была не одна. Ее сопровождала пожилая монахиня, похоже, из крестьянок, недоверчивая и сварливая. Это она накинулась на непрошеных гостей. Звали монахиню сестра Марьянж.
— Мы пришли навестить Бельгодера… нашего старого друга… как он, вы не знаете? — сказал Кроасс.
— Что это еще за Бельгодер такой? — недовольно проворчала Марьянж.
— Да цыган один… помните, он тут жил?..
— Убрался, слава Богу! Только еще язычника не хватало в святом месте!
— Убрался! — обрадовался Кроасс. — Как я рад… как я рад видеть вас, дорогая Филомена!
И прежде чем монахиня успела возразить, Кроасс обнял ее, приподнял, расцеловал в обе щеки, а потом поставил на место. Его поцелуи просто ошеломили Филомену! Еще бы: первые поцелуи в ее жизни… а ведь бедняжке Филомене уже перевалило за сорок!..
— Кроасс не врал! — прошептал потрясенный Пикуик. — Она в него действительно влюблена!
Зато сестра Марьянж так и кипела от возмущения.
— Вон отсюда, безбожники вы этакие! Вон из святой обители…
— Сестра Марьянж, — нежно возразила Филомена. — Господин Кроасс вовсе не безбожник… и потом, у него чудесный голос…
— Так вот что ей в нем понравилось! — решил Пикуик.
— Зачем вы сюда залезли, бездельники? — сердито спросила пожилая монахиня. Но, похоже, гнев ее уже прошел.
— Я вам сейчас все объясню, сударыня! — сказал Пикуик.
Он снял шляпу и попытался сделать изящный поклон (он не однажды видел, как кланялся шевалье де Пардальян).
— Называйте меня сестра Марьянж, — приказала монахиня.
— Так вот, сестра Марьянж… вам так идет это имя, вы воистину — ангел добродетели!..
— Да уж… и тому свидетельницей Пресвятая Дева…
— Сюда меня привело… точнее, нас привело, ибо я — близкий друг господина Кроасса, мы с ним прямо как братья…
— Да зачем вы в монастырь-то заявились?
— Видите ли, с тех пор как мой друг побывал в этих стенах, он более не ест, не спит, уже в тень обратился, а если так будет дальше продолжаться, добрейшая сестра Марьянж, он совсем истает, даже тени не останется…
(А надо сказать, дорогой читатель, что Кроасс всегда отличался невероятной худобой. )
Пикуик, меж тем, вдохновенно повествовал:
— …и все это, дамы и господа, то есть, я хотел сказать — достойная сестра Марьянж, потому, что мой друг оставил в вашей обители самое дорогое, что у него было, настоящее сокровище…
— Сокровище! — воскликнула Марьянж, и ее маленькие глазки с вожделением заблестели.
Кроасс же с недоумением подался вперед.
— Да, сокровище… самое ценное, лучше сказать, самое драгоценное, чем дорожит любой человек, — крестьянин или дворянин, мужчина или дама, юноша или девица…
— Говорите же, не томите, что за сокровище?.. — взмолилась сестра Марьянж.
— Он оставил в монастыре свое сердце… оно принадлежит присутствующей здесь сестре Филомене!
— Господи, стыд-то какой! — возмутилась Марьянж.
— Что вы, господа… нет, нет, сестра… — залепетала Филомена.
