Предание не ограничивало нас только слышанием
спасительного пения преподобного Андрея, но предлагало и целый ряд образов покаяния в храмовой росписи, иконах и книжной миниатюре [1], [2], [13], [14], [19], [20].
«С чего начну оплакивать злосчастной моей жизни деяния? Какое положу начало, Христе, моему сетованию? Но Ты, милосердный, подай мне прегрешений оставление» (ВК 1:1), – такими словами начинает Критский подвижник свой сокрушённый плач и обращается при этом к первому греху человека, лишившему всё человечество Богосозданных украшений, – «Грех лишил меня боготканной одежды и как листвиями смоковницы облёк меня деянием стыда, в обличение страстных моих стремлений» (ВК 2:13). Преподобный Андрей убедительно изображает опустошения, какие производили страсти в жизни некоторых даже великих мужей, и призывает грешную душу искать вместе с Авраамом отечества Небесного; в Исааке показывает жертву послушания, а в Исмаиле – пример дерзости, порождаемой ласкаемой плотью; гибельные действия похоти велит зреть в действии огня содомского. По порядку времён беседуют с кающейся душой цари и пророки Израиля… Нет сомнения, – говорит архиепископ Филарет (Гумилевский), – что и прежде святого Андрея дни Великого поста посвящались раскаянию, а это раскаяние, прежде всего, питалось Священной Историей. Известно также, что и прежде Андрея святые отцы, прежде отцов апостолы, прежде апостолов пророки зрели в ветхозаветной истории образы духовного мира и духовной жизни [25]: А всё, что писано было прежде, написано нам в наставление, чтобы мы терпением и утешением из Писаний сохраняли надежду – (Рим. 15:4).
Исследователи Великого канона отмечают, что при своей значительной обширности он имеет вместе с тем отчётливо выраженную структуру [8], [20]. На первый взгляд может показаться, что в Каноне почти выдерживается хронология Библейских событий, но это не совсем так [9]. Начиная своё исповедание Богу, Критский пастырь в глубокой христианской любви своей как бы берёт каждую душу человеческую, вместе с ней вздыхает о неправдах жития и вместе с ней ищет, просит выхода. Библейские аналогии соотносятся у него с состояниями человеческой души, и сказания Ветхого Завета в устах преподобного полны раздумья над сущностью человеческих дел; с большой глубиной, состраданием и любовью преподносятся, предлагаются эти раздумья кающейся душе. Вникая в основу покаянных воздыханий преподобного отца, видишь, что он не торопится изложить библейскую историю, а коснувшись того или иного события, возвращается к нему позднее, чтобы сделать своё покаяние, своё раздумье над природой человека всесторонним, неспешным, подлинным [8].
В целом придерживаясь хронологии, Преподобный находит необходимым вновь и вновь повторять внутренний урок того или иного уже изложенного факта: сказав вначале о преступлении первозданного Адама (ВК 1:3), он возвращается позднее (ВК 1:10) к мысли о создании человека Богом, чтобы, размышляя о величии человека, убедить, склонить его – падшего – к покаянию: Оживотворивший земной прах, Скудельник, Ты даровал мне плоть и кости, и дыхание, и жизнь, но, Творец мой, Искупитель мой и Судья, прими меня кающегося! Кроме того, с первых же песней канона, там, где творцу его оказывается недостаточно только одних ветхозаветных подобий, он свободно обращается к словам и образам Новой Благодати и смягчает, умиряет свою исповедь новозаветными образами, чтобы позднее опять перейти к хронологии библейских событий. Таких новозаветных отступлений только в первой песни насчитывается до пяти-семи в отдельных тропарях. Таким образом, для структуры основной части Великого канона характерны новозаветные обращения к Христу Спасителю на фоне сохранения основной оси ветхозаветной темы размышлений [8].
Внутреннее сокрушение, глубина покаянных воздыханий нарастают и достигают своего наивысшего развития в седьмой песни канона: «Я грешил, совершал беззакония, нарушал Твои заповеди, ведь во грехах я произведён, да ещё и сам приложил к врождённым язвам новые раны; но Милосердный Боже отцов, Сам помилуй меня» (ВК 7:1). К концу канона покаянные взывания как бы облегчаются; всё чаще появляются строки, повествующие о новозаветном времени. Завершается Великий канон мирным новозаветным настроением человеческого сердца, принёсшего покаяние – здесь снова исповедание милосердия Божия и духовной нищеты человека, который приносит её как приятную жертву Богу: «Не требуй от меня достойных плодов покаяния, – просит у Господа преподобный Андрей, – Ибо сила моя во мне истощилась. Даруй мне сердце[1752], всегда сокрушённое, и нищету духовную, чтобы их приносил я Тебе вместо благоприятной жертвы…» (ВК 9:24).
В структуре Великого канона чётко прослеживаются: а) вступление; б) развитие основной темы покаяния, достигающего своего кульминационного пункта; в) завершение, восходящее к новозаветным мыслям надежды и веры в Искупителя – Господа нашего Иисуса Христа [8].
Один из исследователей Великого канона, Преосвященный Вениамин (Милов), предлагает для более ясного его уразумения объединить аскетические мысли, содержащиеся в тропарях: «В обобщённом виде они изображают многозначительную картину нравственного падения и восстания человеческой личности от греха к святости. Выстраивая, на основе Канона, схему подвига покаяния, автор ищет ключ к пониманию отдельных выражений святого Андрея в развиваемой им далее идее прощения грехов людям Богом-Троицею по молитвам Божией Матери» [3].
Подражая первозданному Адаму[1753], вступил человек на путь греха – что же делает грех с человеком? Первородный грех сокрушает душевный покой, внося в души грешников тоску и томление, смятение – в их ум и чувства, подчиняя волю хотению плотских удовольствий. Вот как размышляет об этом преподобный Андрей: «Вместо чувственной Евы восстаёт во мне страстный плотской помысел, – он обольщает приятным, но всегда приносит вкушающему горечь» (ВК 1:5). Душа отпала от Бога, целью своих действий она видит лишь себя, она замыкается в себе и не видит уже вокруг любви Божией. Вещественная жизнь её перестаёт насыщать (да и насытить не может!), но душа алчно ищет полного своего удовлетворения, гонится за ним, но вне Бога его найти невозможно. Чувственный образ жизни с забвением о потребностях души делает ум грешника праздномыслящим, рассеянным неблагоразумным. Ум должен выбирать желания правильно и дальновидно предпочитать одни желания другим. Оторвавшись от Бога, он не умеет производить должный выбор. Чрез это воля обуревается страстями и беспорядочными желаниями. Нецентрализованность мышления и беспорядочность произволения неминуемо отражаются в сердечных чувствах, живущего вне сознательного единения с Богом. Сердце его горит гневом, ненавистью, любострастием и болит от всякой страсти и скорби. Его всё в жизни волнует, тревожит, беспокоит [3] Но всё же не отнимает Господь у человека свободы и самосознания, оставляет для него возможность нравственного подъёма – через покаяние: «Пробудись, душа моя, – призывает Критский пастырь, – безбоязненно, с дерзновением открывай Христу свои дела и помышления, и оправдайся» (ВК 4:3). Чтобы укрепить кающегося человека в намерении иметь законом жизни волю Божию, необходимо на
