Аббас.
— Что ты ему сделал? — спросил Влад, когда они покинули площадь.
— Перебил сухожилие, — ответил ассасин. — Навсегда. Можно было отрубить руку, но за пролитую кровь нужно платить штраф. Не хотел вводить вас в убыток.
Этот случай убедил Влада, что, пока Аббас рядом, его жизни ничего не угрожает. Человек, способный за долю секунды оказаться рядом с хозяином и в полете разрубить случайно брошенную в того палицу, сумеет обезопасить его от любых наемных убийц. С того дня княжич вновь стал спать спокойно и перестал вздрагивать, когда какой-нибудь незнакомец вдруг клал руку на эфес своей сабли.
Дни шли за днями. От отправившегося в Албанию Мехмеда не было никаких вестей, не прилетали и почтовые голуби из Валахии. Владу казалось, что его позабыли все, кого он когда-то знал. Он отчаянно скучал, проводя время в праздности и забавах, которые не приносили ему никакого удовольствия.
Княжич приобрел привычку бродить по ночному Эдирне и посещать кофейни со скверной репутацией, где зловещего вида бородачи до самого рассвета играли в нарды «на интерес», а то и бросали запрещенные пророком игральные кости. Бородачей он не боялся: следовавший за ним тенью Аббас садился у входа и внимательно смотрел, чтобы к его подопечному никто не приближался с недобрыми намерениями. Завсегдатаям таких мест — народу тертому и бывалому — не нужно объяснять, кто таков немногословный человек в черной куфии. Влад пристрастился к игре в кости, иногда проигрывал, но чаще уходил домой с полными карманами денег. На что их тратить, он толком не знал, но сознание того, что это его собственные деньги, приносило княжичу спокойную радость. Однажды он попытался вручить десять золотых Аббасу, но ассасин только покачал головой.
— Мне платит господин великий визирь, — сказал он.
— Но я тоже хочу тебя отблагодарить, — настаивал Влад. — Ты спас мне жизнь, Аббас!
— Это мой долг, — отрезал ассасин и не произнес больше ни слова. Денег он так и не взял.
Золотые венецианские дукаты (своей золотой монеты османы не чеканили) и серебряные акче копились в двух холщовых мешочках, которые Влад хранил под кроватью. На игру княжич тратил не больше пятой доли от общей суммы, и такая тактика приносила плоды. Даже проигрываясь, он никогда не рисковал всем капиталом. А если пятая часть иссякала, не принося выигрыша, Влад отправлялся к дворцовому казначею и брал у него под расписку сотню-другую акче. Взятые в долг деньги он всегда возвращал, приводя тем самым в изумление казначея.
В одну прекрасную лунную ночь Влад поставил на кон последние пять золотых — и проиграл их.
— Кисмет, — сказал толстый турок с длинными висячими усами, подгребая к себе монеты.
— Кисмет, — спокойно согласился Влад. Ему нравилось это слово, которым османы объясняли все на свете. Означало оно — «судьба». Выиграл — кисмет. Проиграл — тоже кисмет. Сложил голову в бою — кисмет. Вернулся с войны с полными карманами золота — кисмет.
— Будешь еще играть? — алчно поводя усами, спросил толстяк.
— Не сегодня. — Влад поднялся с подушек и пошел к выходу. Краем глаза увидел, как отделилась от стены черная фигура Аббаса. И вдруг ему остро, нестерпимо захотелось одиночества. Вот уже несколько месяцев он все время находился в обществе безмолвного телохранителя-убийцы. Все, что происходило с Владом, было на глазах у Аббаса. Конечно, княжич понимал, что только так он может чувствовать себя в безопасности… и все же был готов рискнуть своей жизнью, чтобы хотя бы на несколько часов почувствовать себя свободным, как прежде.
— Аббас, — позвал он, остановившись посреди залитой лунным светом улицы. Ассасин тут же оказался рядом — словно бы соткался из пятнавших стены теней. — Я хочу побыть один, — сказал Влад, злясь на себя за просительные интонации в голосе. — Совсем один, понимаешь?
Он ожидал, что Аббас начнет возражать ему, но ассасин лишь молча кивнул.
— Ты можешь оставить меня? Ненадолго?
Снова кивок. Влад не верил своим глазам.
— Это… это очень хорошо, — пробормотал он растерянно. — Я… благодарен тебе.
Аббас снова кивнул и отступил в тень. Мгновение — и Влад остался один.
Он повернулся и побежал.
Пробежал двести или триста шагов и остановился. Обернулся.
Улица была пуста.
Все оказалось проще, чем думал княжич. Оказывается, достаточно только попросить. Но почему Аббас так легко уступил? В этом крылась какая-то тайна. Телохранитель, отвечающий за жизнь знатного заложника своей головой, ни в коем случае не должен оставлять его одного. Выходит, Аббас обманул его? Но не может же он становится невидимым! Это было бы слишком даже для ассасина…
Влад еще раз внимательно обвел взглядом освещенные луной беленые стены домов. Никаких следов человека в черной куфии. Чудеса, подумал он. Но чудеса этой ночи только начинались.
3
Аббас лежал на крыше дома в тридцати шагах от валашского княжича и едва заметно усмехался.
Великий визирь предупреждал его, что неверный своенравен и склонен к безумствам. «Рано или поздно, — сказал Чандарлы Халиль Паша, — он может начать тяготиться опекой и попытается ускользнуть из-под твоего надзора. Тебе следует быть готовым к этому».
И Аббас постоянно был начеку. Но все произошло не так, как предполагал великий визирь. Княжич сам попросил своего телохранителя оставить его в одиночестве. Разумеется, Аббас согласился — было бы гораздо хуже, если бы кафир попробовал обхитрить его и сбежать. Этот юноша не слишком силен и ловок, но Аббас не мог отказать ему ни в уме, ни в хитрости.
И, разумеется, Аббас ни на секунду не выпускал княжича из виду.
Черная куфия делала его почти неразличимым на фоне темных крыш Эдирне. Хитрость была в том, чтобы не попасть в пятно лунного света — но этому искусству Аббаса обучали с детства. Он крался по крышам легкими, бесшумными шагами, перепархивая с одной на другую, подобно огромной летучей мыши.
Тот, кого он охранял, несколько раз обернулся, прислушиваясь. Но летними ночами в Эдирне шумно: на все лады орут лягушки в окружающих город неглубоких прудах. Ходили слухи, что из-за этих лягушек сам султан Мурад старался проводить лето вдали от столицы: заснуть под их разноголосое кваканье было непросто даже в роскошных дворцовых покоях. Поэтому княжич не услышал ничего, кроме любовных лягушачьих песен.
Путь его лежал на восток от главной площади Эдирне, туда, где между городской стеной и медресе Аль-Шафийя раскинулись старые, еще византийских
