Муртаг взвыл и отпрыгнул назад на одной ноге. Эрагон немедленно последовал за ним и взмахнул мечом, намереваясь повалить его на пол, но Муртаг, несмотря на ранение, оказался вполне способен защитить себя и уже через несколько секунд теснил Эрагона так, что уже тот едва держался на ногах.
Какое-то время их щиты сопротивлялись яростным и безжалостным ударам мечей. Гальбаторикс, как догадался Эрагон, не тронул защитные чары, наложенные на их оружие и доспехи. Но затем магия, защищавшая щит Эрагона и щит Муртага, вдруг исчезла. Это стало ясно, когда от щитов при каждом ударе полетели осколки. Вскоре Эрагон мощным ударом заставил щит Муртага треснуть. Но одержанная им маленькая победа была недолговечной. Муртаг, схватив Заррок обеими руками, два раза подряд с силой ударил по щиту Эрагона и тоже расколол его, так что теперь они оба снова оказались в одинаковом положении.
За время поединка пол у них под ногами стал скользким от крови, и становилось все труднее удерживать равновесие. Огромный зал звенел от гулкого эха — казалось, это отзвуки какой-то давнишней битвы. А еще казалось, будто они находятся в центре всего сущего, и только над ними царит свет, а все остальное погружено во тьму.
И где-то за пределами этого светового круга Гальбаторикс и Шрюкн неустанно наблюдали за ними.
Без щитов, как обнаружил Эрагон, сражаться оказалось даже легче, только теперь они с Муртагом наносили друг другу удары в основном по рукам и ногам. Доспехи защищали их от режущих ударов, но от синяков и ссадин не спасали, и на теле у обоих буквально места живого не осталось.
Эрагон подозревал, что, хотя ему и удалось нанести Муртагу достаточно серьезные ранения, все же лучшим фехтовальщиком является Муртаг. Вряд ли он был намного лучше самого Эрагона, но по-настоящему взять над ним верх Эрагону так ни разу и не удалось. Ему казалось, что, если этот поединок будет продолжаться, Муртаг в конце концов сумеет истощить его силы, и он, Эрагон, не сможет продолжать сражение, ослабев от многочисленных ранений. Похоже, подобный финал приближался. С каждым шагом Эрагон чувствовал, как горячая кровь ручейком устремляется из раны на бедре вниз, к колену. С каждой минутой ему становилось все труднее защищать себя.
Он понимал, что надо прямо сейчас завершить этот поединок, иначе он не сможет сражаться с Гальбаториксом. Эрагон и сейчас уже сомневался, сумеет ли оказать Гальбаториксу достойное сопротивление, но попытаться был обязан. Да, хотя бы попытаться!
Однако ему так и остались непонятны причины, побудившие Муртага с ним сражаться, и он знал, что так и будет пытаться разгадать эту загадку, а Муртаг будет благодаря этому ловить его на рассеянности. И Эрагон вспомнил слова Глаэдра, которые старый дракон сказал ему когда-то на подступах к Драс-Леоне: «Ты должен научиться видеть то, что у тебя перед глазами». И еще одно высказывание Глаэдра запомнилось ему: «Путь воина — это путь познания».
И он посмотрел на Муртага столь же внимательно и пристально, как смотрел на Арью во время их тренировочных боев, как смотрел и на себя самого, пытаясь понять собственную сущность в ту долгую ночь на острове Врёнгард. Сейчас он надеялся, что сумеет уловить какие-то признаки, которые помогут ему расшифровать тайный язык тела Муртага.
И действительно кое-что понял. Ему, например, стало ясно, что Муртаг измучен и почти без сил, что он сутулится под бременем глубоко укоренившегося гнева или, может быть, страха. И потом, эта его безжалостность… Вряд ли ее можно было назвать новой чертой его характера, но такой безжалостности по отношению к нему, Эрагону, раньше не было. Он заметил и кое-какие более мелкие детали, а когда попытался соединить все это с теми знаниями о Муртаге, которые сохранились с былых времен — с его дружбой, верностью, отвращением к тому, что Гальбаторикс силой подчинил его себе, — он, казалось, добрался и до истины.
Это заняло всего несколько секунд — секунд, полных напряжения, тяжелого дыхания и стоивших ему нескольких неловких ударов и очередной ссадины на локте. Но причина такого поведения Муртага стала для него вполне очевидной.
Что-то очень важное произошло в жизни Муртага. На решение этого важного вопроса их поединок мог оказать решающее влияние. Мало того, это оказалось настолько важным для него, что он был намерен победить любым способом и, если будет нужно, даже убить своего сводного брата. То есть какова бы ни была реальная причина этого — а у Эрагона на сей счет имелись свои соображения, весьма, кстати, тревожившие его, — он понимал одно: Муртаг никогда не сдастся. Он будет, подобно загнанному в угол зверю, биться до последнего вздоха, а это значит, что и ему, Эрагону, никогда не добиться победы — во всяком случае, обычным способом. Если для него этот поединок — всего лишь отвлекающий маневр, то для Муртага он явно имеет жизненно важное значение. Такую решимость, какая сейчас владеет Муртагом, преодолеть очень трудно или даже вообще невозможно. Во всяком случае, с помощью силы. Надо было как-то остановить человека, который настроен продолжать бой во что бы то ни стало и непременно одержать победу.
Пока что Эрагон этого не знал, но понимал, что единственный способ остановить Муртага — это дать ему то, что он хочет: победу. А значит, он, Эрагон, должен согласиться с поражением. Но полностью принять поражение он не мог. Не мог же он позволить Муртагу безнаказанно выполнить любое требование Гальбаторикса, касающееся его жизни! Он готов был подарить Муртагу эту победу, но потом одержать и свою собственную.
Слушая его мысли, Сапфира горевала и тревожилась все сильнее, а потом сказала:
«Нет, Эрагон. Должен быть какой-то другой путь».
«Так скажи мне какой, — возразил он, — потому что я его не вижу».
Она зарычала, и Торн откликнулся ей тоже рычанием с того края светового круга.
«Выбирай мудро», — сказала Арья, и Эрагон понял, что она имела в виду.
Муртаг снова кинулся на него, клинки их скрестились с оглушительным звоном, затем они разошлись и некоторое время собирались с силой. А во время следующего схождения Эрагон нарочно чуть отклонился вправо, позволив своей правой руке с мечом тоже отклониться словно из-за сильной усталости или по небрежности и открыть доступ к телу. Это было почти незаметное движение, но он знал: Муртаг непременно его заметит и непременно воспользуется подобной оплошностью противника.
В эти мгновения Эрагон ничего не чувствовал. Нет, он чувствовал, конечно, ту боль, которую вызывали его многочисленные раны, но как бы отдаленно, словно эта боль вовсе и не была его болью. Его разум был точно озеро с глубокой водой в безветренный день, ровное и спокойное, но все же полное отражений того, что находится с ним рядом. То, что он видел, он замечал совершенно бессознательно, не задумываясь. Необходимость в тщательном обдумывании каждого движения миновала. Главное — он понимал все, что происходит с ним и «у него перед глазами», и дальнейшие размышления могли ему только помешать.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
