– От позорного и преступного родительского богатства я отрекаюсь навсегда, а честное имя надеюсь заслужить в семье будущего супруга! – твердо отвечала Изабелла.
2
Утром 14 сентября под неярким осенним солнцем яхта «Южный Крест» покинула бультонский рейд. Команда, навербованная за одну ночь из числа итальянских докеров и праздношатающихся матросов в порту, насчитывала девять человек. У штурвала стояли капитан Бернардито и Чарльз Райленд.
Когда солнце поднялось выше, яхта развернулась по ветру и взяла курс на юг. Пассажиры стояли на палубе. Скалистое побережье уже скрывало от них глубокий вырез бультонской бухты, островерхие городские крыши, серые башни собора, холм с крепостью и путаницу корабельных снастей у портовых причальных пирсов.
Со стороны покинутого порта вслед кораблю неслись мерные, заунывные удары обоих соборных колоколов. Похоронный звон то замирал, когда звук относило ветром, то становился слышнее.
Простым глазом можно было различить с яхты черные людские потоки, запрудившие улицы предместья. Огромные толпы народа двигались из Бультона по направлению к холмам Ченсфильда. Было объявлено, что лорд-адмирал скончался, и по этому прискорбному случаю весь город отправился провожать останки своего знатного земляка к его фамильному склепу.
– Наша миссия здесь, в Бультоне, окончилась, сынок, – говорил капитан Бернардито. – У нас есть добрый корабль «Три идальго», и мы еще подеремся за молодую Францию. Согласен ли ты принять мое имя, имя старого бродяги и изгнанника, врага королей? Я хочу видеть тебя счастливым, сынок!
– Отец мой, вы предлагаете мне то, что заслуживал бы самый любящий родной сын. Но ведь истинное счастье человека заключается в том, чтобы помогать другим людям тоже стать счастливыми. Меня захватила идея Джорджа о Солнечном острове. Он будет действительно счастливым, потому что солнце там должно светить одинаково для всех. Там люди будут жить справедливой жизнью, трудиться сообща, поровну делить плоды своего труда, сами выбирать себе руководителей для разных видов работ, сами строить свой Город Солнца…
– Стой, замолчи! Я плохо разбираюсь в красивых мечтах, но убей меня бог, если святая церковь не объявит тебя еретиком за эти помыслы, мой мальчик! Где же это видано, чтобы один человек не завидовал другому, не обманывал другого, не пытался бы подчинить себе другого? Но даже если бы это и было возможно, то разве позволят земные владыки, чтобы где-нибудь выросла такая колония? Вас объявили бы опасными безумцами и поторопились бы стереть с лица земли вместе с вашим Городом Солнца.
– Но, отец, мы потому и избрали остров в Индийском океане, что там некому мешать нам. Там мы будем вдалеке от королей, пап и губернаторов. И там не пустыня, там живут деятельные люди. Там многое уже подготовлено к тому, чтобы Город Солнца вырос очень быстро. Мы с Джорджем…
– Сынок, ты слышал, что сказал генерал Хауэрстон про военную экспедицию на остров Чарльза? Одной этой причины достаточно, чтобы отбросить мысль о «справедливой» колонии на этом острове. Нашим людям придется оттуда уходить. Увидишь: через год вместо города вашей мечты там будут английские невольничьи плантации и каторжные рудники.
– Скажи, отец, разве не может население острова выдержать осаду? За счастье нужно бороться. Ты с шестью неграми победил экипажи двух разбойничьих работорговых кораблей! Мы… прогоним оттуда этого английского губернатора.
– Мы? Чарли и Джорджи, да? Эх вы, мои братьи-мстители! Наши островитяне – народ более благоразумный, они-то знают, что у гидры вместо одной отрубленной головы вырастают три новые… Но я знаю, Чарльз, как трудно бывает расстаться с давно взлелеянной мечтой. Разочаровывать я тебя не хочу, мальчик! После Италии мы отправимся на остров и посмотрим, как жители примут весть о скором приезде губернатора. Если люди цепко держатся за свою землю и свободу – может, они и впрямь пойдут за нее на смерть. Если так, не отстану от вас и я, хоть и не больно я верю в ваш Город Солнца. Тебя-то я не оставлю в минуту опасности.
3
Отец Фульвио ди Граччиолани пребывал в глубоком раздумье уже не первый месяц. Неизменное покровительство, которым удостаивали его кардинал, папский нунций [131] в Венеции, и епископ, глава тайного трибунала святейшей инквизиции в республике, уступило место весьма ощутимому «похолоданию». Оба прелата имели достаточно поводов быть недовольными деятельностью подпольного воинства, подчиненного отцу Фульвио. Это рассеянное по всем темным углам воинство занималось мелким шпионажем, редело от тайных интриг и не вполне оправдывало возлагаемые на него надежды. В народе множились ереси, распространялись атеистические учения.
Приток цехинов и гульденов в церковные кассы ослабевал.
Чело иезуита было пасмурным и отражало озабоченность. От отца Бенедикта из Бультона давно не было никаких вестей. Посланный к нему Луиджи Гринелли ожидался в июне – июле, но отец Фульвио напрасно прождал своего верного служку до осени. Исчезновение брата Луиджи не на шутку тревожило патера: тайные братья не прощали измены!
В пятницу 5 октября в венецианской лагуне стало на якорь небольшое судно.
Судя по узелкам на снастях и почерневшему дереву бортов, эта легкая быстроходная шхуна или яхта оставила за кормой не одну тысячу миль. Скромный вид судна и отдаленный уголок, избранный его капитаном в качестве места для якорной стоянки, отсутствие на борту любителей платить деньги за сувениры или за подвиги ныряльщиков, – все это привело к тому, что даже портовые мальчишки и торгаши очень скоро перестали обращать внимание на маленькую «Толосу».
На другой день после прихода судна в Венецию перед фасадом Мраморного палаццо неуклюже выбрался из гондолы какой-то плохо выбритый иностранец в нескладном парике и коротком плаще, открывавшем для всеобщего обозрения пару чулок, черных гетр и тяжелых ботинок с бульдожьими носами.
«Бакалавр искусств» синьор Антони Ченни, которого доктор Буотти принял на службу в домашний музей под именем Антонио Карильо, находился в небольшой комнатке, отведенной ему рядом с первым парадным залом. Он вышел было навстречу иностранцу, но, когда тот вступил во дворец и, отдуваясь, приподнял перед зеркалом свой парик, чтобы вытереть вспотевшую лысину, синьор Антонио, наблюдавший отраженные зеркалом движения иностранца, вдруг переменился в лице и чуть не поскользнулся на вощеном паркете.
– Будет ли позволено мне, как дальнему путешественнику, осмотреть музейное собрание этого дворца? – спросил гость скрипучим голосом по-английски.
