мы знаем. А 25 января, через два года, умер Суслов. И вот тут я подумал, что насколько сильную нужно иметь энергию, чтобы достать этого. <…> Кроме того, я еще расскажу, что я с помощником Суслова как-то встретился. Меня сразу как-то осенило: надо ему тут немножко подналить. Налили, значит, говорю: “Скажи, как умирал Суслов?”. И тут он так посмотрел на меня и говорит: “А зачем тебе это надо?” <…> Он говорит: “В страшных муках! Ползал по ковру и просил пристрелить его!”. Вот тут я уже точно понял, что Володя достал-таки его»[1494]. То есть «схватил за горло». Сравним еще с наброском к стихотворению «В забавах ратных целый век…» (1975): «И если в горло иноверца…» (АР-2-209), — который предшествует основной редакции: «Копался он мечом своим / В душе у иноверца».
Вообще стремление «передавить» своих врагов присутствует во многих произведениях Высоцкого и даже в некоторых его устных высказываниях: «От имени моего персонажа я утверждаю, что нужно так с ними <поступать> — их надо давить — от начала и до конца, если ты уверен абсолютно, что это преступник, на сто процентов»[1495], «Но я борюсь, давлю в себе мерзавца» («Про второе “я”», 1969)Ч0[1496], «Я б невидимку удавил на месте! <…> А тут недавно изверг на работу написал / Чудовищно тупую анонимку» («Невидимка», 1967 /2; 374/), «А повзрослевший волкодав / Врагов театра передавит» («Не зря театру в юбилей…», 1974; совместно с М.Д. Вольпиным), «На горле врага свои зубы сдавлю / Давлением в сто атмосфер» («Конец охоты на волков», 1977; АР-3-36), «По детству мне знакомые, / Ловил я их, копал, / Давил, но в насекомые / Я сам теперь попал» («Гербарий», 1976), «В общем, после этой подготовки / Я его без мата задавлю]» («Честь шахматной короны», 1972).
***
На вышеупомянутом стихотворении «Проделав брешь в затишье…» («Откуда что берется? / Сжимается без слов / Рука тепла и солнца / На горле холодов») необходимо остановиться отдельно. Как уже было сказано, лирическое мы здесь выступает в образе весны, а власть представлена в образе зимы, мороза, который олицетворяет собой жестокость советского режима. Подобная метафорика имеет своим источником повесть Ильи Эренбурга «Оттепель» (1954), где только что начавшееся потепление общественной атмосферы противопоставлялось жестокой сталинской «зиме», и произведения Осипа Мандельштама, в которых присутствует «тема мороза, в России легко становящаяся метафорой гибели, террора, репрессивности»[1497].
Уже самая первая строка стихотворения — «Проделав брешь в затишье» — напоминает слова лирического героя, сказанные им через год: «За то, что я нарушил тишину» («Я бодрствую, но вещий сон мне снится…», 1973). В первом случае «брешь в затишье» пробила весна, то есть лирическое мы, а во втором — уже один лирический герой (впервые данный мотив возник в черновиках песни «Один музыкант объяснил мне пространно…», 1966: «Гитара нарушит ненужный покой»: АР-5-108).
Причем затишье в песне 1972 года является вариацией «белого безмолвия» из одноименной песни того же года, в которой мороз вновь символизирует атмосферу в стране. И вполне закономерно, что об этом затишье, безмолвии и тишине Высоцкий говорит неоднократно: «Душа застыла, тело затекло, / И мы молчим, как подставные пешки» («Приговоренные к жизни», 1973), «Кругом молчат — и всё, и взятки гладки» («Напрасно я лицо свое разбил…», 1976), «Хек с маслом в глотку — и молчим, как рыбы» («Муру на блюде доедаю подчистую», 1976). Но наряду с этим в «Белом безмолвии» высказывается уверенность: «Наше горло отпустит молчание». Однако для того, чтобы это случилось, нельзя допускать даже кратковременного отдыха, так как он легко может лишить способности к сопротивлению: «Но в пояс не забуду поклониться / Всем тем, кто написал, чтоб я не смел ложиться» («Я бодрствую…», 1973), «В снег не лег ни на миг отдохнуть» («Белое безмолвие», 1972), «Дай не лечь, не уснуть, не забыться'» («Снег скрипел подо мной…», 1977), хотя, как известно, «всем нам хочется / Не умереть, а именно уснуть» («Баллада об уходе в рай», 1973).
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
В целом же образность стихотворения «Проделав брешь в затишье…» предвосхищает «Балладу о ненависти» (1975): «…и выстрелы почек» (АР-2-101) = «Ненависть в почках набухших томится»[1498] [1499] (подобные образы встречаются также в «Первом космонавте», в «Балладе о бане» и в «Прерванном полете»: «Сначала кожа выстрелила потом / И задымилась, поры разрядив», «Все пороки, грехи и печали, / Равнодушье, согласье и спор — / Пар, который вот только наддали, / Вышибает, как пули, из пор», «Словно, капельки пота из пор, / Из-под кожи сочилась душа»); «.. Весна идет в штыки, / И высунули крыши / Из снега языки. / Голодная до драки. / Оскалилась весна. / Как с языка собаки, / Стекает с крыш слюна»1306 = «Но ненависть глухо бурлила в ручьях, / Роса закипала от ненависти» /5; 316/. Причем если в этой песне «ненависть жаждет и хочет напиться / Черною кровью врагов», то и в стихотворении — похожая ситуация: «Весенние армии жаждут успеха».
С такой же яростью и сам поэт бросался в бой: «Влечу я в битву звонкую да манкую — / Я не могу, чтоб это — без меня!» («Я скачу позади на полслова…», 1973), «А крысы пусть уходят с корабля — / Они мешают схватке бесшабашной!» («Еще не вечер», 1968), «Есть недруги, только дерись» («Давно смолкли залпы орудий…», 1968; черновик — АР-4-96), «Пока враги не бросили дубины, / Не обойтись без драки и войны» («Песня солдата, идущего на войну», 1974), «Он мечтал о великих сражениях, / Он лозу рубил на скаку» («Бросьте скуку, как корку арбузную…», 1969; черновик /2; 494/), «Спешу навстречу новым поединкам / И, как всегда, намерен побеждать!» («Романс», 1969), «Я авангардист по самой сути: / Наступать и только наступать!» («Честь шахматной короны», 1972; черновик /3; 383/), «Наконец-то нам дали приказ наступать» («Мы вращаем Землю», 1972), «Во сне я рвусь наружу из-под гипсовых оков, / Мне снятся драки, рифмы и коррида» («Баллада о гипсе», 1972; черновик /3; 186/), «В снах домашних своих, как Ролан<д>, я бываю неистов: / Побеждаю врагов — королей и валетов трефей» («Ожидание длилось, а проводы были недолги…», 1973; черновик — АР-14-136), «Но кое-что мы здесь успеем натворить: / Подраться, спеть, — вот я пою…» («Баллада об уходе в рай», 1973), «Снилось мне, что я кольчугу, / Щит и меч себе кую» («Инструкция перед поездкой за рубеж», 1974), «Испытай, завладев / Еще теплым мечом / И доспехи надев, / Что почем, что почем! / Разберись, кто ты — трус / Иль избранник судьбы, / И попробуй на вкус / Настоящей борьбы!» («Баллада о борьбе», 1975). Этот бой «с подлецом, с палачом», конечно же, был неравным, поскольку на его стороне — всегда численное превосходство и грязные методы борьбы.
А о том, чтобы сразиться со своим врагом, поэт мечтает и в стихотворении «Проделав брешь в затишье…»: «…Я вижу цветные реальные сны. / Две армии мне предложили на выбор: / Я встал бы тогда под знамена весны» (АР-2-204). При этом выделенная курсивом строка имеет своим источником песню «О китайской проблеме» (1965): «Вижу сны из области фантастики: / То мистику, то свастику» /1; 455/. В свою очередь, строка «То мистику, то свастику» год спустя отзовется в наброске к «Маршу космических негодяев»: «И от такой мистерии остались только прерии» /1; 492/. А «сны из области фантастики» лирический герой увидит в стихотворении 1976 года: «Я юркнул с головой под покрывало / И стал смотреть невероятный сон: / Во мне статуя Мухиной сбежала…».
