Она, в частности, гласила: «Беспорядки в Москве, без всякого сомнения, перекинутся в другие большие центры России… Революция в России, а последняя неминуема, раз начнут беспорядки в тылу, знаменует собой позорное окончание войны со всеми тяжелыми для России последствиями… Требовать от армии, чтобы она спокойно сражалась, когда в тылу идет революция, невозможно… Пока не поздно, необходимо немедленно принять меры к успокоению населения и восстановить нормальную жизнь в стране. Подавление беспорядков силою при нынешних условиях опасно и приведет Россию и армию к гибели. Пока Государственная дума старается водворить возможный порядок, но если от Вашего Императорского Величества не последует акта, способствующего общему успокоению, власть завтра же перейдет в руки крайних элементов, и Россия не переживет все ужасы революции. Умоляю Ваше Величество ради спасения России и династии поставить во главе правительства лицо, которому бы верила Россия, и поручить ему образовать кабинет. В настоящую минуту это единственное спасение. Медлить невозможно, и необходимо это провести безотлагательно. Докладывающие Вашему Величеству противное бессознательно или преступно ведут Россию к гибели и позору и создают опасность для династии Вашего Императорского Величества»[2186]. Первый человек в военной иерархии страны фактически отказывал Верховному главнокомандующему в поддержке.
Генерал Дубенский, который сам при беседе не присутствовал, но был о ней наслышан, свидетельствовал, что после ознакомления с мнением начштаба император заметил, «что он обо всем переговорил перед своим отъездом из Ставки с генералом Алексеевым, послал Иванова в Петроград.
— Когда же мог произойти весь этот переворот? — сказал Государь. Рузский ответил, что это готовилось давно, но осуществилось после 27 февраля, то есть после отъезда Государя из Ставки. Перед царем встала картина полного разрушения его власти и престижа, полная его обособленность, и у него пропала всякая уверенность в поддержке со стороны армии, если главы ее в несколько дней перешли на сторону врагов императора»[2187]. Император понял, что Алексеев выражал позицию всей военной верхушки. Рузский подтверждал, что именно телеграмма начальника штаба была решающей для «Государя, и он мне ответил, что согласен, и сказал, что напишет сейчас телеграмму. Не знаю, удалось ли бы мне уговорить Государя, не будь телеграммы Алексеева, сомневаюсь».
Николай дрогнул. Через полтора часа разговора с Рузским он дал согласие. Но на что? Император сам сел писать телеграмму, и вскоре Воейков передаст ее Рузскому, который ждал в свитском вагоне. И дворцовый комендант, и главкосев одинаково передают ее содержание. «Когда генерал Рузский ушел, — писал Воейков, — Государь позвал меня к себе и передал телеграмму, составленную им на имя Родзянки, в которой Его Величество объявлял свою монаршую волю дать ответственное министерство, сохранив ответственность лично перед ним как верховным вождем армии и флота, министров военного и морского, а также по делам иностранной политики — министра иностранных дел»[2188]. Рузский подтверждал: «Телеграмма была редактирована так. После слов «признать за благо» и т. д. стояло «поручаю Вам (Родзянко) сформировать новый кабинет и выбрать министров за исключением военного, морского и иностранных дел»[2189]. То есть совершенно очевидно, что Николай II соглашался на правительство, ответственное перед ним лично, а вовсе не перед Думой или кем-либо еще. Это было совсем не то, на чем настаивали оппозиция и Ставка. И именно поэтому телеграмма императора была не пропущена военными, которые уже сами решали, каковой должна быть монаршая воля. О ее содержании в стране так и не узнают.
Воейков утверждает: «Государь повелел мне сейчас же отправить по Юзу эту телеграмму Родзянке, чтобы по возможности скорее получить от него ответ, как и сведения обо всем, что творится в Петрограде. Пройдя от Его Величества в свитский вагон, куда зашел генерал Данилов, я просил его распорядиться о предоставлении мне аппарата Юза для передачи телеграммы Государя. Рузский, который после доклада у Его Величества прошел в купе министра двора, услыхав это, вышел в коридор, вмешался в разговор и заявил, что это невозможно. Я ему сказал, что это — повеление Государя, а мое дело — от него потребовать его исполнения. Генерал Рузский вернулся к министру двора графу Фредериксу и сказал, что такого «оскорбления» он перенести не может, что он здесь — главнокомандующий генерал-адъютант, что сношения Государя не могут проходить через его штаб помимо него и что он не считает возможным в такое тревожное время допустить Воейкова пользоваться аппаратом его штаба. Министр двора, выслушав генерала Рузского, пошел со мною к Его Величеству и доложил ему о происшедшем столкновении. Государь удивился требованию генерала Рузского, но, желая прекратить всякие недоразумения, взял от меня телеграмму и отдал ее графу Фредериксу с приказанием передать Рузскому для отправки»[2190]. Воейков полагал, что телеграмма была отправлена. Однако это не так. И Рузский это подтвердил великому князю Андрею Владимировичу.
«Прочитав ее, я увидел, что там ни слова об ответственном министерстве… Тогда я обратился к Воейкову с просьбой доложить Государю, что мне он говорил о даровании ответственного министерства, а в телеграмме сказано лишь о сформировании нового кабинета без указания, перед кем он ответственен. Воейков вытаращил на меня глаза, заерзал на диване и очень нехотя пошел к Государю. Я остался один ждать. Ждал час, пошел второй, и ничего. Тогда я попросил одного из адъютантов сходить доложить Государю, ждать ли мне или можно ехать в штаб. Я чувствовал себя не совсем хорошо, да еще безумно устал, и еле держался на ногах… Прождал я всего около 2-х часов, был уже первый час ночи, когда меня позвали к Государю. Там был граф Фредерикс, и Государь передал мне вновь составленную телеграмму, где было прямо сказано о даровании ответственного министерства без ограничений военного, морского и иностранных дел, и поручается Родзянко сформировать кабинет»[2191]. Итак, Рузский не передавал первой телеграммы, потому что она его не устроила (как вариант, не устроила Ставку, куда она все-таки была передана, Родзянко ее точно не получал). Это он запомнил хорошо. Но он явно «запамятовал» обстоятельства появления второй телеграммы.
Из слов Рузского совершенно не понятно, чего это вдруг, услышав о возражениях генерала, император пересмотрел — хоть и продумал два часа — свое только что принятое решение. А в действительности было вот что: еще одно объемное послание от Алексеева, с которым Рузский еще раз был у Николая II.
Эта телеграмма от Алексеева была передана в Псков для вручения императору в 22.30: «Ежеминутно растущая опасность распространения анархии во всей стране, дальнейшего разложения армии и невозможности продолжения войны при создавшейся обстановке — настоятельно требуют издания Высочайшего акта, могущего еще успокоить умы, что возможно только путем признания ответственного министерства и поручения составления его председателю Государственной думы. Поступающие сведения дают основание надеяться на то, что думские деятели, руководимые Родзянко, еще могут остановить всеобщий развал, и что работа с ними может пойти, но утрата всякого часа уменьшает последние шансы на сохранение и восстановление порядка и способствует захвату власти крайними левыми элементами. Ввиду этого усердно умоляю Ваше Императорское Величество на немедленное опубликование из Ставки нижеследующего Манифеста»[2192].
Историю создания этого Манифеста в тот же вечер занес в свой дневник полковник оперативного отдела Ставки Пронин: «Сейчас только возвратился из редакции «Могилевских известий». Генерал-квартирмейстер приказал мне добыть, во что бы то ни стало, образец Высочайшего Манифеста. В указанной редакции, вместе с секретарем ее, я разыскал № за 1914 год с текстом Высочайшего Манифеста об объявлении войны. В это время уже был составлен проект Манифеста о даровании ответственного министерства. Составляли его ген. Алексеев, ген. Лукомский, камергер Высоч. Двора Н. А. Базили и великий князь Сергей Михайлович. Текст этого Манифеста с соответствующей припиской генерала Алексеева послан Государю в 22 час. 20 мин.»[2193]
