же без чувств повалился Кванита.
Цирк ревел, опьянённый такой храбростью, таким мужеством, такой красотой безумно дерзкого жеста.
В такие минуты и создаётся слава, настоящая слава, — слава «великого» тореадора.
Но вот однажды, в один скверный день, тореадор, в самую минуту «борьбы своей кровавой», вдруг вспоминает, что у него есть живот.
Странно! До сих пор он никогда об этом не думал. Но в эту минуту ему вдруг почему-то вспомнилось!
— А вдруг в живот!
И с этой именно минуты карьера тореадора кончена.
Тореадор «начинает портиться с живота».
Он начинает бояться за свой живот. Он начинает прятать живот от рогов быка. Он начинает слегка сгибаться.
И конец пластике.
Если вы хотите видеть удар, полный невероятной красоты, грации, — удар, которого, говорят знатоки, не повторится, быть может, столетие, — бросайте все свои дела и летите, летите в Испанию.
Стальная фигура «самого» Мазантини чуть-чуть погнулась.
Чуть-чуть, еле-еле.
Но крошечное уклонение есть.
И, расходясь с боя, испанцы хитро подмигивают:
— А живот-то стал прятать!
Он уже ездил на гастроли в Мексику. Плохой знак!
Это то же, что знаменитая французская артистка.
Поехала на гастроли за границу. Значит, — начала стариться для Парижа.
Грубая мексиканская публика не так требовательна, как утончённая испанская.
Бык убит. Что и требовалось доказать.
Она не требует такой строгости и красоты линий.
Почему именно за живот просыпается у тореадоров такая нежная боязнь?
Они боятся за живот, как мыслитель боялся бы за голову.
Это источник их главных наслаждений.
Хорошо пить, хорошо есть — два главных наслаждение такого мясника.
От кутежей, от обедов и ужинов с поклонниками у них растёт в объёме живот.
И любители боя быков с грустью замечают про тореро:
— Увеличивается живот. Конец пластике. Скоро начнёт бояться.
Сначала лёгкий, — изгиб стана, при пропуске мимо быка, — делается всё заметнее, всё сильнее.
Эспада начинает «кланяться» быку.
— Живот! Живот! — с хохотом и свистом орёт весь цирк.
И бедный эспада в один прекрасный день, «поклонившись» последнему быку в своей жизни, приходит домой, отрезает свою косичку и дарит её матери, жене или любовнице.
Это значит
— Кончил карьеру.
Больше он не тореадор.
Мать, жена или любовница относят эту косичку к статуе Мадонны, которую они умоляли в страшные «от четырёх до шести» спасти и внушить мысль бросить опасное ремесло.
— Ты услышала наши молитвы!
И косичка вешается около статуи Святейшей Сеньоры Наших Надежд.
Меня страшно интересовали кровавые кулисы цирка.
Эти покрытые кровью кулисы так похожи на все кулисы всего мира, покрытые только пылью и только грязью.
С уходом Гверрерито, и если умрут Антонио Монтес и старший Бомбита, — в Испании остаётся четыре великих эспада: Мазантини, Бомбита-Чико, Конхито и Кванита.
Это четыре совершенно различных таланта.
От манеры убивать до манеры кланяться, — у каждого масса особенностей, своих собственных, только ему принадлежащих.
Мазантини — эспада-классик.
Он Геннадий Несчастливцев, — когда «артист был горд».
Эспада после блестящего удара без шляпы обходит гремящую аплодисментами арену.
Ему кидают шляпы, палки, сигары.
Шляпы и палки он кидает очень ловким и полным красоты жестом назад, сигары величественно передаёт идущему за ним простому тореадору.
Прежде увлечённые зрители кидали драгоценные булавки из галстуков, золотые портсигары, часы.
Со времени денежного кризиса летят одни сигары. И то недорогих сортов.
Эспада отвечает на овации, поднимая к толпе обе руки.
И в этом жесте сказывается весь эспада.
Мазантини делает этот жест со спокойной и снисходительной улыбкой, словно хочет сказать:
— Ну, вот я! Вот! Чего вы ещё хотите!
Мальчишка Бомбита, — этот Кин среди эспада, — рад и счастлив.
Он протягивает обе руки обожающей его толпе, словно своим друзьям, хохочет во всю свою весёлую рожу, скалит зубы, кивает головой.
Словно хочет крикнуть:
— Правда, отлично? Я, чёрт побери, сам доволен своей работой!
Это весёлый, молодой талант.
Кванита — карьерист. Один из тех новых артистов, которые околачивают пороги редакций, ценят, любят и умеют увеличивать свой успех.
Что делается с ним при аплодисментах толпы.
Он становится на цыпочки. Его лицо расплывается в улыбку беспредельного счастья.
Он закрывает глаза, чтоб просмаковать наслаждение.
Он замирает в этой позе с вытянутыми руками.
Весь стремление, весь замершее движение вперёд.
Словно хочет сказать:
— Так и полетел бы и расцеловал бы вас всех.
И никто, как он, не умеет продлить удовольствие.
Никто, как он, не умеет подогреть толпу, не дать охладеть аплодисментам.
Едва аплодисменты начинают стихать — он снова в позе балерины, желающей упорхнуть на небо.
И снова буря аплодисментов разрастается новыми громами.
Кванита знает своё дело.
Мазантини — гений в своём ужасном, в своём кровавом искусстве.
Медленно и величественно, прямой и высокий, лёгкой и элегантной поступью он приближается к быку.
Красивым жестом выкидывает свой красный плащ и, едва шевеля пальцами, заставляет его трепетать на солнце.
И когда разъярённый бык кидается, — Мазантини спокойно делает шаг назад и пропускает быка, словно любезно даёт дорогу проходящей мимо даме.
Никогда, в минуту смертельной опасности, он не крикнет тореадорам:
— Guerra! Guerra!
«Дразните! Отвлекайте быка».
Он повелевает взглядом и лёгким движением руки:
— Отойди!
— Приблизься!
— Отвлеките быка!
Улыбка не покидает его уст. Спокойная, любезная, чуть-чуть высокомерная.
Он не играет с быком. Он гипнотизирует его своим плащом.
Самое страшное, что он делает, — это когда Мазантини закрывает себе грудь красным плащом и зовёт быка прямо на себя.
Бык, который стоит в двух шагах, кидается.
Цирк ахает от ужаса.
Но Мазантини сделал вовремя шаг назад, улыбаясь глядит вслед пролетевшему быку и двумя пальцами держит в воздухе красный плащ.
Это элегантно донельзя!
Наконец, бык окончательно разъярён этим красным плащом. Бык ничего не видит, кроме красного плаща.
Мазантини «пробует» быка.
Поднимает плащ, и бык поднимает голову. Опускает, и опускается голова быка.
Бык словно загипнотизирован.
Мазантини опускает плащ до самой земли.
Бык наклоняет голову, чтоб поднять плащ на рога, подставляя шею для удара.
Мазантини нацелился.
Плащ дрогнул. Бык ринулся с опущенными рогами.
И вся великолепная фигура Мазантини наклонилась между рогами быка.
Рёв вырывается у всего цирка.
Бык падает на колени. Кровь хлыщет у него изо рта.
Словно страшный бант, красная рукоятка в его шее. Только она видна: вся шпага в теле.
Мазантини никогда не унизится до игры с умирающим врагом.
Он стоит холодный и спокойный, как перед трупом противника, убитого на дуэли.
И когда бык валится на бок, — только взглядывает на «пунтильеро».
— Добей!
И отходит так же медленно, величественно и элегантно, как подошёл.
Что бы там ни говорили, но королём тореро остаётся Мазантини.
А говорят про него:
