– Прекрасный был человек. – Финн выпил за его светлую память. – Даром что каждый год мотался в Лондон, аж на две недели.
– Сколько ему было? – спросил Брэнниген. – Восемьдесят пять? Восемьдесят восемь? Мы-то думали, его срок давно подошел.
– Таких людей, – сказал Дун, – топором не выбьешь из колеи. Взять, к примеру, его давнишнюю поездку в Париж. Другой бы сломался, а этот – ни-ни. Выпивал он крепко: другой бы захлебнулся, а этому хоть бы хны, доплыл, можно сказать, до берега. А убила его час назад ничтожная вспышка молнии в чистом поле, где он, собирая ягоды, прилег отдохнуть под деревом со своей секретаршей, барышней девятнадцати лет.
– Господи прости, – сказал Финн, – откуда ж в такое время взяться ягодам? Это она спалила его молнией страсти. Поджарила до хрустящей корочки!
За этим замечанием последовал артиллерийский салют из двадцати одного залпа хохота, который стал утихать, когда весельчаки вспомнили о причине такого веселья, а в бар начали прибывать другие горожане, чтобы разделить скорбь и помянуть покойного.
– Хотелось бы знать, – задумчиво промолвил Финн таким тоном, от которого даже языческие боги перестали бы чесаться на пиру и замерли в молчании. – Хотелось бы знать: какая судьба постигнет вино? То самое вино, которое Лорд Килготтен закупал квартами и тоннами, в тысячах бочек и бутылок, что хранились у него в погребах и на чердаках, а может статься, – кто знает, – даже под кроватью?
– И то верно, – спохватились завсегдатаи, потрясенные этой мыслью. – Вот-вот. В самом деле. Какая судьба?
– Сомнений нет: оно завещано какому-нибудь проклятому янки – приблудному кузену или племяннику, развращенному жизнью в Риме, потерявшему рассудок в Париже, который прилетит сюда со дня на день, наложит лапу на это добро, все спустит и разграбит, а город Килкок и вся наша братия останется с носом! – на одном дыхании выпалил Дун.
– И то верно. – Голоса звучали приглушенно, как зачехленные в темный бархат барабаны на ночном марше. – И то верно.
– А родни-то у него нет! – огорошил слушателей Финн. – Никакие придурки-племянники и недотепы-племянницы, что вываливаются из гондол в Венеции, сюда не приплывут. Я загодя навел справки.
Финн выдержал паузу. Это был миг его торжества. Все уставились на него. Все обратились в слух, чтобы не пропустить важное сообщение.
– Почему бы, рассудил я, не быть воли Божьей на то, чтобы Килготтен оставил все десять тысяч бутылок бордо и бургундского жителям самого прекрасного города во всей Ирландии? Нам!
Это вызвало бурю оживленных откликов, прерванных тем, что створки входной двери распахнулись настежь и впустили в бар женушку Финна, редкую гостью в этом хлеву. Брезгливо оглядев собравшихся, она отчеканила:
– Похороны через час!
– Через час? – вскричал Финн. – Как же так? Он еще остыть не успел…
– Ровно в полдень, – подтвердила жена, становясь выше ростом по мере созерцания этого гнусного племени. – Доктор со священником уже вернулись из замка. Его светлость распорядился, чтобы похороны состоялись без промедления. Отец Келли говорит: «Варварство, да и только. К тому же могила не готова». А доктор: «Нет, готова! Намедни Хэнрахан должен быть помереть, да заартачился. Уж я его лечил и так, и этак, а он – ни в какую. А могила-то пропадает почем зря. В нее Килготтена и положим: подсыпка есть, даже плиту привезли». Приглашаются все. Поднимайте-ка свои задницы!
Двустворчатая дверь захлопнулась. Мистическая женщина удалилась.
– Похороны! – вскрикнул Дун, готовясь припустить во весь дух.
– Нет, – просиял Финн. – Выходите. Заведение закрыто. Поминки!
– Сам Иисус Христос, – прохрипел Дун, утирая пот со лба, – не сошел бы с креста и никуда бы не двинулся в такую жару.
– Жара, – изрек Маллиген, – поистине адская.
Сняв пиджаки, они зашагали вверх по склону и добрались до сторожки у ворот Килготтена, где увидели приходского священника, отца Келли, который направлялся в ту же сторону. Он снял с себя чуть ли не все, кроме воротничка, и побагровел от жары, как свекла.
– К чему такая спешка? – полюбопытствовал Финн, не отставая ни на шаг от святого отца. – Не ладно это. Не иначе как что-то стряслось?
– Да уж, – ответил священник. – В завещании обнаружилась секретная приписка…
– Так я и знал! – воскликнул Финн.
– Что? Что такое? – загалдела толпа, скисшая было от жары.
– Если правда о ней просочится, это вызовет бунт, – только и сказал отец Келли, устремляя взор к кладбищенским воротам. – Вы все узнаете в заключительный момент.
– Это момент после заключения или перед заключением? – без задней мысли спросил Дун.
– Ну и болван, прямо жалость берет, – вздохнул священник. – Тащи свою задницу через ворота. Да не рухни в яму!
Дун послушался. За ним прошли остальные, краснея от волнения. Солнце, словно для того, чтобы ловчее было подглядывать, спряталось за тучку, и на кладбище налетел порыв ветра, принеся минутное облегчение.
– Вот могила, – кивнул священник. – Сделайте милость, выстройтесь по обеим сторонам аллеи, поправьте галстуки, если таковые имеются, а главное, проверьте ширинки. Встретим Килготтена в наилучшем виде – а вот и он сам!
Тут действительно появился лорд Килготтен, простая душа: в гробу, водруженном на телегу с его фермы; а уж за телегой растянулась на полдороги вереница из автомобилей, легковых и грузовых, палимая солнцем пуще прежнего.
– Ну и процессия! – воскликнул Финн.
– В жизни такой не видывал! – воскликнул Дун.
– Прикусите языки, – вежливо сказал священник.
– Боже мой, – произнес Финн. – Вы только поглядите на этот гроб!
– Видим, Финн, видим! – ахали все присутствующие.
Ибо проплывающий мимо них гроб, заколоченный серебряными и золотыми гвоздями, был и впрямь сработан на совесть, вот только из какого материала?
Это были доски от ящиков, планки от винных упаковок, доставленных морем из Франции для погребов лорда Килготтена!
У завсегдатаев паба перехватило дух. Они закачались, хватая друг друга за локти.
– Ты ведь умеешь читать по-ихнему, Финн, – прошептал Дун. – Назови хотя бы марки!
Оглядев гроб, сделанный из винной тары, Финн почтительно изрек:
– Разрази меня гром. Смотрите! Вот «Шато лафит Ротшильд», урожая тысяча девятьсот семидесятого года. Вот «Шато неф дю пап», шестьдесят восьмого. Тут наклейка вверх ногами: «Ле Кортон»! Смотрим снизу вверх: «Ла Лагюн»! Какой шик, боже ты мой, какой высокий класс! Я бы и сам не прочь, чтоб меня похоронили в таком клейменом дереве!
– Интересно, – вслух подумал Дун, – а изнутри ему видны эти клейма и марки?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
