минуты, всю книгу – углубленность, перспективу, все
до и
после. Сначала была многогранность и проникновенное понимание, затем пустота и неудовлетворенность, затем более углубленное понимание и здоровая ненависть. Теперь было видение. Заказ был получен.
Он правил рулем. Давал газ – больше, меньше – машинально. Смеялся громко, зло, сдавленно. Глядел вперед неподвижным взглядом. Скрипел зубами. Тихо напевал сквозь зубы, по привычке, которую он перенял от Иоганны. Во время езды книга закруглялась. Он переживал жизнь Баварии. Был полон весь до краев.
Он не знал еще хорошенько, насколько его книга будет иметь отношение к Мартину Крюгеру и к принятому пари. Но хорошая книга – хорошая вещь: он заставит мертвого говорить.
Обгоняя крестьянскую телегу, он крепко обругал возницу, нелепо толкавшегося посреди дороги. Его голое лицо, обвеянное ветром, собиралось складками, растягивалось в улыбке. Являлись образы, являлись мысли, сплетались, зачинались новые. Быть может, когда утечет вода, окажется, что его книга может сделать еще нечто большее, чем заставить говорить мертвого. Он насвистывал, тихо напевал за рулем, овеваемый ветром. Так он приехал в Берхтольдсцелль.
19. Объяснить мир – значит мир изменить
Кленк был не один. У него находился Симон Штаудахер. Они сидели за большим непокрытым деревянным столом. Экономка Вероника вносила и выносила кушанья – грубые, вкусные кушанья, в огромных количествах. Здесь, на фоне Берхтольдсцелля, особенно ярко выступило перед Тюверленом сходство между отцом и сыном. Всюду, при всех условиях неизменными оставались характерные местные черты. Все более похожим становился Бенно Лехнер на своего отца, все более похожим становился Симон Штаудахер на своего отца.
Кленк, укрывшийся, как крот, в своей норе и редко видевший гостей, обрадовался Тюверлену. Он бранил Симона, который, как дурак, никак не хотел отстать от своих «истинных германцев» и со всякими там «все-таки» и «вот теперь-то уж наверно» цеплялся за них. В глубине души ему нравилась эта настойчивость. Сейчас парень был занят чисткой партии. Связался с Тони Ридлером. Это было не просто: оба они стоили друг друга. У Кленка-старшего, так часто прежде воевавшего с вождем ландскнехтов, вспыхнул в глазах подозрительный огонек от сознания, что теперь парнишка продолжает его борьбу. Не считаясь с присутствием Тюверлена, он стал снабжать Симона советами, как ему лучше одолеть Тони Ридлера. Тюверлен вспомнил умирающего царя Давида:
Кстати, вспомни для начала
Иоава, генерала.
. . . . . . .
Ты, мой милый сын, умен.
Веришь в бога и силен,
И твое святое право
Уничтожить Иоава[26].
Кленк старательно распространил по всему Мюнхену слух о том, что работает над своими мемуарами. Он заметил в тот раз, как скверно почувствовал себя Кутцнер, когда он заговорил об этом, и ему доставляло удовольствие видеть, как эти его мемуары, словно грозные тучи, нависли над многими головами, гнали сон от многих изголовий. Ведь он сталкивался со множеством людей; кроме того, никто не считал его кротким ангелом, и вряд ли кто-нибудь мог предположить, что его воспоминания будут розового или небесно-голубого цвета. Тюверлен сомневался в том, что Кленк действительно пишет мемуары. Кутцнер с помощью пустого ящика письменного стола поддерживал дух своих приверженцев. Относительно Кленка легко было предположить, что он пугает своих врагов мнимыми мемуарами в пустом ящике. Тюверлена интересовало, есть ли в этих слухах хоть доля истины. Симону скоро пришлось уехать в город. Как только Тюверлен остался с Кленком наедине, он принялся выяснять этот вопрос. Но Кленк ответил лишь, что да, он действительно работает над своими воспоминаниями.
Ему очень хотелось сказать больше. Когда он в свое время говорил об этом с Кутцнером, это было лишь желание подразнить его. Но затем его охватило желание задать другим перцу, позлить их, и теперь ящик был почти полон. Кленк не страдал литературным тщеславием, но он находил, что написанное им – себе на потеху, другим на горе – вылилось в довольно сочную штуку, и ему очень хотелось кое-что из написанного показать этому Жаку Тюверлену. Но Отто Кленк был горд и удовлетворился простым «да».
Сразу же он переменил тему. Спросил, как обстоят дела: склонен ли г-н Тюверлен договориться о сроке известного ему пари. Тюверлен сидел за неуклюжим деревянным столом, прищурясь, поглядывал на Кленка. Он предлагает 7 июня следующего года, – сказал он наконец.
– Еще целый год, – взвешивая, произнес Кленк. – Это составит в общей сложности девятнадцать месяцев.
– Девятнадцать месяцев, – заметил Тюверлен, – не такой уж долгий срок, чтобы развязать трупу язык.
– Ну ладно, по рукам, – согласился Кленк.
Так и было решено.
Затем Кленк добродушно спросил, не может ли он узнать какие-нибудь подробности о работе, которую Тюверлен, так сказать, на корню проиграл ему в пари. Тюверлен обстоятельно отрезал себе своими покрытыми рыжеватым пушком руками кусок грубого черного хлеба, намазал его маслом. Затем, так же как и Кленк, по местному обычаю нарезал тонкими ломтиками редьку, посолил ее, подождал, пока корнеплод стал готов к употреблению.
– Я думаю, Кленк, – произнес он своим сдавленным голосом, – я думаю, что вы просчитаетесь. Я думаю, что именно моя книга будет способствовать тому, что покойник заговорит.
Кленк на полпути опустил руку, подносившую кусок ко рту.
– Вы пишете книгу о Баварии? – спросил он. – Вы, значит, тоже пишете нечто вроде мемуаров?
– Если хотите, пожалуй, – любезно ответил Тюверлен. – Я стараюсь выразить себя, как я уже однажды имел честь объяснить вам.
– И на этом пути вы ожидаете успеха? – произнес Кленк. – Политического успеха? Перемены? – Его удлиненное красно-бурое лицо расползлось в улыбке.
Редька пропиталась солью. Тюверлен ел с удовольствием, ломтик за ломтиком.
– Один великий человек, – сказал он, – которого вы не любите и которого я, кстати, тоже не люблю, а именно Карл Маркс, сказал: философы объясняли мир, задача теперь в том, чтобы изменить его. Я лично думаю, что единственный способ изменить его – это его объяснить. Сколько-нибудь удовлетворительно объяснить его – это значит тихо и без шума изменить его под воздействием разума. Изменить его силой пытаются лишь те, кто не в состоянии удовлетворительно объяснить его. Эти громкие попытки не выдерживают критики, я больше верю в бесшумные. Большие государства перестают существовать, хорошая книга остается. Я больше верю в хорошо исписанную бумагу, чем в пулеметы.
Кленк внимательно слушал. Он был все так же полон мирной, насмешливой веселости.
– Что же будет в вашей книге? – спросил он.
– В моей книге будет «Касперль в классовой борьбе», – ответил Тюверлен. – Можно также назвать это: «Вечное повторение одних и тех
