— Тебе нравится у нас? — спросил Эрнест Холл.
— У вас, как и у нас, — невозмутимо ответил Леонор.
— Я никогда не был в Европе, но мне рассказывали, что там очень красиво. Во всяком случае там еще не научились загаживать города, как у нас.
Леонор поднял воротник плаща.
— Ты, Эрнест, говоришь так, будто Европа тебя и впрямь интересует.
— А тебя?
Снова над головой пронесся поезд. Леонор на мгновенье остановился и посмотрел ему вслед.
— Двигатель дрянь, — сказал он.
— Это всем известно, — перебил его Эрнест. — Так как же насчет Европы?
— А какая разница! Я вспоминаю наш маленький городок, директора Штиммера и нашу гимназию. Смешно, право!..
— Смешно? Послушай, почему ты корчишь из себя этакую бесстрастную скотину? Ведь это довольно противно.
Леонор остановился и пристально посмотрел на своего спутника.
— Холл, если ты действительно хочешь, чтобы мы дружили, давай не будем болтать о чепухе. В конечном счете, если судить по вашим стандартам, я веду себя отлично.
Они спустились с моста и пошли по набережной. Теперь было хорошо видно, какой грязной была вода в реке.
— В Америке был такой ученый, Ленгмьюр. Он первый доказал, что пленки масла на воде — это мономолекулярные пленки.
— Ну и что же? — с нескрываемым раздражением спросил Холл.
— Мы слишком мало знаем о мономолекулярных слоях. Мне кажется, что будущая теория материи должна представлять себе атомы и атомные частицы как разбухающие пленки, которые построены из частиц первоматерии.
Холл вдруг остановился и взял Леонора за руку.
— Послушай, дружище. У тебя когда‑нибудь появляется чувство неудовлетворенности от того, что ты живешь и работаешь у нас? Тебя не тянет на родину?
Леонор улыбнулся.
— Нет.
— А у тебя не осталась там, в Германии, ну, скажем, любимая девушка?
— А что это такое? Холл энергично сплюнул.
— Не притворяйся дураком. Ты, парень, знай. Что мы, американцы, можем шутить до поры до времени.
Леонор облокотился на гранитные перила.
— Мы американцы, мы европейцы, мы негры… Честное слово, Эрнест, я просто не понимаю, для чего все это говорится. Я не имею никакого представления о любви, и следовательно, никакой девушки у меня в принципе быть не может.
— Ты врешь!
— Я?
— Да, ты.
— Но, Эрнест…
— Леонор. До сих пор я знал тебя как умного парня. Никто никогда не сможет по достоинству оценить все то, что ты сделал для нашей фирмы. Я могу сказать тебе откровенно, что твои работы наши ребята изучают как какой‑то особый курс. Это нас заставляет делать Геллер. Но… Но когда я увидел вчера девушку из Европы…
— Девушку из Европы? — спросил Леонор.
— Да. Ее имя Эльза. Она из твоего города, а ее отец совладелец фирмы, в которой мы работаем. Так вот, эта Эльза сказала, что она будет тебя презирать, если ты будешь продолжать свою деятельность у Геллера.
Некоторое время Леонор непонимающе смотрел на Холла, а после начал смеяться, все громче и громче, пока его смех не разнесся по всей набережной. Леонор, извиваясь от смеха, показывал пальцем на Эрнеста Холла и что‑то говорил по–немецки. У американского парня задергались скулы. Ему вдруг показалось, что Леонор сошел с ума.
Он стоял долго и ждал, пока его приятель насмеется вдоволь. А когда тот умолк, Эрнест, ничего не спрашивая, зашагал вперед.
Только после того, как они оказались на широкой, ярко освещенной улице, Холл, как бы размышляя вслух, пробормотал:
— Кажется, итальянец по имени Ламброза заметил, что гениальность — явление такое же патологическое, как и сумасшествие…
— Совершенно верно, это сказал Ламброза, — подтвердил Леонор. — Я вспомнил эту девушку, Эльзу… Ты знаешь, перед моим отъездом из Германии она сказала, что любит меня.
Холл резко остановился.
— Ну а ты?
— Я? Ничего.
Пожал плечами.
Леонор хихикнул, но Эрнест подошел к нему вплотную и схватил за борт пиджака.
— Вот что. Если ты не перестанешь корчить из себя робота в человеческом обличье, я размозжу тебе голову. Понятно?
— Понятно. Я очень от тебя устал, Эрнест. Иди своей дорогой, а я пойду своей. Мы никогда не поймем друг друга. Никогда. Прощай.
Леонор пересек улицу, оставив американского парня на перекрестке.
А вот и здание атомного центра. Было уже очень поздно, и Леонору показалось странным, что возле высокой каменной ограды стояли какие‑то люди. Их было немного, всего человек пятнадцать — двадцать, но держались они группой, а в середине кто‑то поднимал фанерный щит, на котором было написано “Свободу от атомной опасности!”
Леонор хотел было пройти мимо, прямо к воротам проходной, но его вдруг окружили плотным кольцом.
— Вы отсюда? — спросил кто‑то.
— Зачем вы работаете здесь?
— Какое ваше дело, где я работаю.
— И вас не мучают угрызения совести?
— Это когда убивают людей и считают, что так и нужно. Я никого не убивал и не собираюсь убивать.
— Но вы работаете здесь. Значит, вы содействуете тем, кто намеревается совершить убийство.
Леонор вышел из круга, остановился и произнес усталым голосом:
— Вот что, ребята. Если бы таких, как я, было много, никогда никаких убийств не было бы. Не было бы ненависти и алчности, необузданных страстей и страха, кровожадности и безумия. Это они порождают все ваши несчастья. Ваши любовь, страсть, тщеславие, страх, борьба за существование, инстинкт размножения и жажда наживы — вот причина ваших войн и кровопролитий. Прежде чем стать свободным от атомной опасности, вы должны освободиться от своих пороков. Боюсь, что это вам не удастся. Вряд ли ваша фанера с лозунгом поможет. Спокойной ночи. Стоять ночью перед стеной просто глупо. Идите отдыхать.
Леонор вошел в ворота, а толпа людей проводила его полными ненависти и презрения взглядами. Леонор всю ночь напролет рассчитывал новый тип взрывного устройства для нуклоновой бомбы нового типа.
5
— Как он до этого додумался? Как? — снова и снова спрашивал себя Эдвард Геллер, нервно шагая из угла в угол своего кабинета. Большие стенные часы пробили два часа, и одновременно на его письменном столе зазвонил телефон.
— Да? Я, Геллер. Сейчас я поднимусь. Что? Вы ко мне? Милости прошу.
Он быстро поправил галстук, кое‑как привел в порядок разбросанные на столе бумаги и стал ждать прихода директора, Роберта Гудмейера.
Гудмейер пришел не один, а вместе с отставным немецким генералом Кеглем, который вот уже несколько дней, как он говорил, “гостил в Америке”.
При виде начальства Геллер утратил свое обычное надменное выражение, и со стороны, если бы не было известно, кто он такой, можно было бы подумать, что это обыкновенный чиновник. На его желтом, морщинистом лице появилась тонкая заискивающая улыбочка.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
