Кажется, он хорошо и уместно это выразил!
– И признаки всеобщего объединения вокруг Временного правительства являются со всех сторон России – в выражениях доверия, приветствиях, депутациях. Наша программа – уже известна стране. Основное обязательство – это созыв Учредительного Собрания в возможно кратчайший срок. Определить этот срок уже сейчас с полной точностью – само собой разумеется, нет возможности. Нет готовых образцов. Составление избирательных списков уже будет грандиозно, как всеобщая перепись. И надо обеспечить голосование на фронте, – значит, чтобы военные действия не были в полном разгаре. И надо же обеспечить абсолютную тайну голосования.
Действительно, эта проблема была тем головоломней, чем пристальней в неё всматриваться. В горячке революционных дней обещали собрать Учредительное чуть ли не в мае. Но корреспондентов не приходилось убеждать, они понимали.
– А тем временем, господа, что ж, правительство приступает к самым неотложнейшим из реформ. На первом месте здесь – отмена нетерпимых, позорных вероисповедных и национальных ограничений, – это уже готово у нас и будет опубликовано в ближайшие дни. Затем пойдёт очередь – равноправия женщин, равноправия сословий. Затем потребуется регламентация… В краткой беседе трудно исчерпать, господа, бесконечный список вопросов. Но не могу не коснуться кардинальных: войны и продовольствия.
При слове «война» даже мирно-лучистые ласковые глаза князя Львова заблестели иным огнём (оставив недописанное, корреспонденты спешили записать это):
– Вступая во власть, мы были убеждены, что свободный русский народ не преклонится перед врагом. И мы оказались правы: клич «война до победного конца» уже звучит со всех сторон. И даже те, кто при старом порядке был холоден к этой борьбе, теперь зажигаются новым огнём! Но и враг не дремлет! – он уже стягивает войска к нашему фронту и готовит новый удар.
Лица корреспондентов выражали ту же мужественную решимость. Когда знала Россия такое душевное единение между председателем правительства и прессой!
– Внутренние отношения в армии уже обновляются в духе права и справедливости. Что же касается продовольствия, – тут князь тяжко вздохнул, – то нам досталось от старого порядка тяжёлое наследство. Вся надежда – на готовность земледельческого населения продавать и даже жертвовать хлеб для нужд свободной России. Я верю, – он поднял глаза выше своих собеседников на подпотолочную лепку, – что великая крестьянская сила выручит Россию из беды. И несмотря на все опасности, я – бодро смотрю в будущее. Я – верю в жизненные силы и мудрость нашего великого народа. Я верю в его великое сердце, этот первоисточник правды и истины.
Так эффектно он кончил, так полно выразил себя, что уже мелкие вопросы неудобно было и задавать. Его благодарили, беседа кончилась.
Князь позвал Щепкина, чтоб углубиться в министерство внутренних дел. Тут было множество вопросов назначения, увольнения, кредитования, распределения, – но в этой деловой сфере тем более не терялся князь, величайший практик. Однако пришли и доложили, что очень настаивает на приёме у князя некая депутация с Западного фронта.
С Северного уже побывало их несколько, с Западного – ещё не успевали приезжать. Досадно было отрываться, но и…
– А сколько их человек? – спросил князь.
Да не больше дюжины.
Обычно депутации принимались в ротонде или в Квадратном зале, отделанном в помпейском стиле.
– А вы заведите их прямо сюда, – предложил князь.
И, два штатских человека, они со Щепкиным встали, вышли на середину кабинета навстречу депутации, выровнялись.
Те входили, без шинелей, но с покрытыми головами, постукивая сапогами, бренча оружием и шпорами, почти все с георгиевскими крестами, кто и по два. Выстроились в две шеренги, лицом к князю, три офицера – в первой шеренге. И самый младший из них – подпоручик, с очень свободной речью, произнёс звонкое приветствие правительству, в обычных словах.
Князь ответил, как всегда благожелательно, но кратко, по усталости. И у него тоже слова были все повторные: что правительство служит народу, а народ надеется на армию, которая и должна привести к победе.
Единственная необычность, может быть, была именно в том, что приём происходил в кабинете, и оттого не стягивалось никого со стороны – послушать и посмотреть. Только и стояли вдвоём князь со Щепкиным против малой депутации, в торжественном, но закрытом кабинете.
И от этой ли ощутимой отъединённости или такое намерение и было у делегации, – вдруг выступил старший из офицеров – донской казачий, с двумя звёздами при двух просветах, ещё совсем молодой, литой, и усы литые чёрные, черноглазый, с приятной мягкостью, скрывающей лихость, – сделал шаг из строя вперёд, молниеносно отсек князю честь, доложился:
– Войсковой старшина Ведерников! – и уже тише, но не от своей скрываясь делегации, ей-то слышно каждое слово, и лицом не продрогнул ни один унтер, ни солдат, не удивился ни слову произнесенному: – Ваше сиятельство! Мы наслышаны, что у вас в Петрограде – как бы две власти. Что вашему правительству мешают разные самочинные организации, суются не в свои дела. Вы, – он не смел улыбнуться в строевой позе, но всё смазливое лицо его просилось к весёлой улыбке, и даже можно было понять, что это – улыбка сговора и уверенности: – Вы – только прикажите нам! мы – вас освободим от них враз, ваше сиятельство!
И опять мелькнул честью, задержавшись у козырька, ожидая ответа.
Князь Львов почувствовал, что горячая краска ударила ему в лицо. Слава Богу, никто посторонний не слышал, но он покраснел даже перед Щепкиным, и перед самим войсковым старшиной, и перед молчаливыми солдатами в двух коротких шеренгах: а кто поручится, что один из этих солдат не отправится тотчас доложить в Совет рабочих депутатов?
Нет, в этой дружной группе было нечто слитное. Так и сдвинулись.
Однако князь покраснел сильно, краска не сходила, и в этом стыдливом пламени, стараясь держаться беспечней, он пробормотал в величайшем смущении:
– Что вы, что вы! Нет, нет! Эти слухи преувеличены. Всё приходит в равновесие. Всё приходит в порядок. Ничего, ничего не требуется, господа. Никакой защиты внутри страны нам не требуется, только защита от немцев!
Войсковой старшина опустил руку медленно-медленно, и уже никакой улыбки не проглядывало на его лице. И шагнул назад не оборачиваясь, спиной.
По его тихой команде две шеренги повернулись направо – и, стараясь не стучать после ковра на пороге, тихо вышли из кабинета.
Князь со Щепкиным сели заниматься дальше, не обсуждая происшедшего.
Но что-то очень испортилось в душе князя, что-то очень провалилось и тоскливо подымливало, как от рухнувшей штукатурки. Князь Георгий Евгеньевич дозанимался с трудом и с упавшим вниманием.
Он не успевал дать себе отчёта, что это произошло, отчего так дурно? Сожаление? Опасение? Сомнение?
Щепкин ушёл – князь подпёр голову двумя руками, закрыл ладонями и отсиживался в некоем головокружении, как бы ожидая, чтобы осела эта тоскливая дымящая пыль.
Боже, отчего оптинские старцы не велели ему остаться в пустыни, как он хотел, не дали отрешиться от мирского, как он одно время просился?…
649
А ведь Нижняя Волга в эти дни уже вскрылась! – и суда выходят из затонов, начинается навигация. Гордей Польщиков и сердцем знал издали сроки, но и в Петрограде в утро отъезда успел получить телеграмму из Астрахани, что его первый пароход вышел в Красный Яр.
Всякое время года любил на Волге Гордей, но лучшее время – весеннее половодье! Эта всякий раз новая распахнутая радость от открывшейся реки, от мощи разливов, от воли и простора, какие дадены каждому человеку, и мне, и всем нам. От начала могучей общей работы, её чувствуют все, она на лицах всех матросов, рабочих, грузчиков, и даже пассажиры возбуждены по-своему. Парусные расшивы с рыбой выходят из Астрахани тотчас по ледоплаву, украшаясь флагами – и команды в красных рубахах. Лучшее время года! – и Польщиков всегда старался сам пройти на первом своём судне, – а вот в этом году задержался тут на севере. Но и сейчас из Москвы, отбыв завтра-послезавтра этот торгово-промышленный съезд, сразу же кинется в низовья Волги.
Его пароходное общество «Купец» соревновалось с «Самолётом» и с казённым пароходством – и в пассажирских рейсах, и в баловстве волжских гуляний, а более всего – в перехватчивых торговых перевозках, в чём и есть главная работа реки и главный доход судовладельца. Любил Польщиков все свои суда – от скоростных пассажирских бегунов и до последней сенобежки и угольной баржи, знал сильности, слабости каждого судна и помнил уем каждого. Да неплохо знал и чужие суда. И капитанов не только всех своих, но всех заметных волжских. И знатных лотовых. Это для посторонних Волга так длинна, так неохватна, и Царицын с Тверью как не видались никогда, и Ока с Камою как не обнимались, – а для волгарей всё в единстве. Когда на великой реке встречаются капитаны и пароходы, то узнают друг друга как односельчане на деревенской улице. И как те останавливаются потолковать о сельских новостях, так и эти – весело трубят друг другу, сигналят знаками, кричат в рупоры, а то и сбортовываются, сбросив движение, а то и перекидывают лёгкие перильца, иногда и с мостика на мостик, и переходят в гости, как циркачи.
